Джоан Швейгарт 
Королева мести

: kerch12, OCR&amp;SpellCheck: golma1 http://lib.rus.ec
«Королева мести»: АСТ, Астрель-СПб; Москва, СПб; 2008
ISBN 978-5-17-054108-9, 978-5-9725-1315-4
Аннотация

Победил ли Сигурд огнедышащего дракона? Кто украл волшебный меч Одина? Была ли Брунгильда истинной валькирией? Как погиб Сигурд Великолепный? Кто убил великого предводителя гуннов Аттилу? Мотивы «Песни о Нибелунгах» переплетены в этом прекрасном романе с германскими легендами, приоткрывающими тайны и загадки истории.
Рассказ о судьбе принцессы франков Гудрун, жены Сигурда, жестоко отомстившей Аттиле за смерть мужа и семьи, поражает причудливыми поворотами сюжета, богатством исторических подробностей и психологической достоверностью персонажей.

Джоан Швейгарт
КОРОЛЕВА МЕСТИ

Посвящается памяти Джин Игуролла, чудесного друга и смелой женщины, которая отредактировала первые главы начальной версии этой книги.

Пролог

В детстве, когда я жила в Вормсе, наивысшее, неземное удовольствие доставляло мне пение. Из тех, кто когда-либо возносил свой голос к Валгалле, лучше всех пел мой брат, Гуннар. Будь он сейчас рядом со мной, то не одобрил бы того, как я собираюсь поведать свою историю. Гуннар настаивал бы, что сначала следует создать музыку, а уж потом — слова; чтоб повествование звучало как песнь, от самого начала и до конца. Гуннар бы начал, как всегда, скромно, с признания, что не одарен в музыке, но все равно просит прислушаться к его повести. Друзья мои, позвольте вам сказать, что ни пение птиц, ни летний ветер, ни мягкое журчание ручья, ни звонкая капель — ничто не сможет отвлечь вашего внимания от голоса Гуннара. Поверьте — вы запомните его навсегда. Своей песней он заглянет вам в глаза, коснется таких глубин сердца, о существовании которых вы и не подозревали, пока не услышали звуков его арфы.
Мне никогда не сравниться с братом в его искусстве, но все же я начну сказание так же, как начал бы его он: со слов о том, что у меня нет таланта к созданию песен. Мастерство нанизывать слово за словом на острие пера и выкладывать их на пергамент ново для меня. К тому же оно утомительно, как сказал один мой друг. Мне многое пришлось пережить, чтобы научиться этому искусству, но сейчас меня одолевает страх. Я не могу заглянуть в ваши глаза так, как это сделал бы мой брат, не могу коснуться ваших сердец в том святом месте, где они объединяются с сердцами себе подобных. Но, несмотря на это, я все равно постараюсь, чтобы вы запомнили мое повествование.

Город Аттилы

1

Я упала на колени и прильнула губами к ручью. Мне так хотелось пить, что я даже не подумала о том, чтобы вознести молитву до тех пор, пока не утолила жажду и не наполнила флягу. У меня совсем не осталось сил. Кожа моя обветрилась, одежда была отвратительно грязной. Я не могла идти дальше. Но, судя по карте, которую мне дали братья, цель уже близка. И я снова двинулась в путь — пешком, ведя за собой уставшую лошадь.
Я не спала как следует с тех пор, как земли, по которым я шла, стали ровными и плоскими: никаких ущелий или распадков, где можно укрыться. Густые леса, так горячо чтимые моим народом, сменились бесконечными равнинами. День за днем одолевая безлюдные пространства, я остро ощущала свое одиночество и все чаще вспоминала родных и близких.
Когда стемнело, я воспользовалась единственным тлеющим угольком, который сохранила с предыдущей ночевки, и зажгла факел. Свет факела наверняка был виден издали, и в любой момент за моей спиной мог раздаться топот множества копыт но сухой земле. Но я устремлялась вперед, и глаза не видели ничего, кроме моей собственной тени в неверном свете факела, а уши не слышали ничего, кроме сбивающихся с ритма шагов моей лошади.
Когда стало светать, я увидела вдали песчаный холм. Надеясь рассмотреть с него город Аттилы, я решила подняться на вершину, чего бы мне это ни стоило. Холм оказался гораздо дальше, чем я поначалу рассчитывала, и я добиралась до его подножья почти весь день. К тому же, холм был очень высоким, по крайней мере, самым высоким из тех, что встречались мне за время странствия. Моя лошадка явно предпочитала пастись на травянистом лугу, наблюдая за сурками, которые отважились выглянуть из своих норок, поэтому наотрез отказалась идти наверх. Мне пришлось уговаривать ее, как впрочем и саму себя, на этот последний рывок. Честно сказать, я уже боялась, что с вершины холма снова увижу перед собой только простирающиеся до самого горизонта, поросшие травой равнины. Я представила, как иду по бесконечной дороге, никого не встречая, захлебываясь порывами ветра, засыпающих меня пылью, иду до тех пор, пока у меня не кончится еда и не падет конь.
Я взошла на вершину и в изумлении увидела большой лагерь с временными шатрами, раскинувшийся по другую сторону холма. Перед одним из шатров горел костер, над которым жарилась туша какого-то животного. В лагере находилось не меньше пары сотен мужчин, и все были верхом, за исключением нескольких человек, присматривавших за огнем.
Лишь услышав боевой клич, я поняла, что не грежу и глаза не обманывают меня призрачным видением. Меня заметили. Всадники бросились в мою сторону, поднимая клубы пыли. Я заставила себя встать и развести руки в стороны, чтобы показать, что безоружна. Увидев, что мужчины держат луки на изготовку, я опустила голову и подняла руки еще выше, к небесам, с которых, как мне очень хотелось верить, боги внимательно следили за развитием событий.
Часть всадников окружила меня плотным кольцом, другие проехали дальше, чтобы осмотреть всю вершину холма. Только убедившись в том, что я совершенно одна, они присоединились к остальным. По команде кого-то из всадников все опустили луки. Я перевела дыхание. Гул голосов звенел вокруг меня, и, дожидаясь, пока он утихнет, я попыталась рассмотреть коней. Двое из них, которых я видела, не поворачивая головы, походили на жеребцов, особенно любимых римлянами: ладные, высокие животные светлой масти. Но другие не были похожи ни на одну лошадь, какую мне доводилось встречать раньше. Короткие ноги и большие, странной формы головы; блеклые гривы, свисавшие на широкие плотные шеи, вздернутые носы и выпученные, как у рыбы, глаза. Их спины прогибались, будто бы не выдерживая тяжести седоков. Однако крупные шеи и широкая грудь выдавали недюжинную силу.
Гомон стих, и гунн, сидевший на лошади, которую я рассматривала, выкрикнул команду на резком, отрывистом языке. Я взглянула на него и поняла, что он походил на своего коня: невысок, крепко сбит, широкая грудь, огромная голова на короткой толстой шее, курносый нос. Лошадь отличалась от всадника лишь тем, что у нее были густые грива и хвост; волосы же и бороденка гунна не радовали глаз обилием и красотой. Казалось, всадник ждал, пока я заговорю. Я молча смотрела на симметричные шрамы, украшавшие его скулы: рваные, широкие, начинавшиеся под глубоко посаженными глазами и сбегавшие прямо ко рту.
— Я пришла, чтобы увидеть Аттилу, — наконец произнесла я.
Очевидно, мои слова привели гунна в легкое замешательство. Он воззрился на своих спутников с недоумением. Снова поднялся гомон. Пока они спорили, я незаметно рассматривала лица других гуннов, оказавшихся ужасными отражениями того, кто первым заговорил со мной. Конечно, я знала, что гунны выглядят необычно. Меня прятали во время их нападений, но я хорошо запомнила, как описывали врагов те, кому довелось столкнуться с ними и выжить. Среди моего народа находились и такие, кто после набегов гуннов изуродовал свои лица в надежде на то, что шрамы сделают их столь же яростными и сильными воинами. Но никакой, даже самый впечатляющий, рассказ не сравнится с тем, что я увидела собственными глазами. Некоторые из гуннов были в тупиках и штанах, мало отличавшихся от тех, которые носил мой народ. Но одежда подавляющего большинства оказалась полностью сшитой из сурковых шкурок. Пестрая мешанина облачений — гаутских костюмов и одежд из выделанных шкур — и лошадей, римских и гуннских, делала эту армию непохожей на какую-либо другую. Смятение и озадаченность гуннов, вызванные тем, что они не знали, как мне ответить, лишь усугубляли общее ощущение хаоса.
— Аттила! — крикнула я.
Мои братья часто говорили мне, что я не в себе, и теперь, услышав свой собственный крик, я подумала, что, возможно, они правы.
Ошеломленные гунны молча смотрели на меня мгновение-другое, затем снова заспорили. Теперь их голоса звучали громче и тревожнее, чем раньше. Наконец их предводитель кивнул, и воин, чье мнение оказалось решающим, подъехал ко мне и взял мою лошадь под уздцы. Другой гунн ткнул меня в спину кнутом, чтобы я спускалась с холма к лагерю следом за своей лошадью. Половина всадников также двинулась вниз, другая же осталась на вершине, всматриваясь в том направлении, откуда я пришла.
Меня подвели к костру, где я повторила, что хочу увидеть Аттилу. Один из гуннов взмахом руки указал на шалаши. Я заметила несколько темных облаков, сходившихся на востоке.
— Мы можем туда поехать? — спросила я, показав на свою лошадь.
Гунн жестом велел мне сесть. Тем временем мясо сняли с огня и разобрали на куски. Пешие гунны стали разносить его среди всадников. Один из них протянул мне мясо, второй — флягу с жидкостью, напоминавшей запахом римское вино. Мясо, оказавшееся жестким и безвкусным, я съела, стараясь не отводить взгляда от своего коня и сумки, притороченной к его седлу. Вино же лишь попробовала и, к удивлению гуннов, внимательно за мной наблюдавших, тут же выплюнула на землю. Мне казалось, что именно гак должна вести себя женщина, выросшая в лесу в полном одиночестве.
Покончив с едой, я встала и указала рукой на восток.
— Отвезите меня в город Аттилы, — потребовала я. И снова мои слова вызвали сильное беспокойство.
Затем один из гуннов произнес что-то, успокоившее остальных. Он отдал несколько приказов, один из всадников соскочил со своего коня и нехотя передал мне поводья.
Я замешкалась, не зная, что делать с сумкой на седле моей лошади. Собравшись с духом, я провела к ней мимо охранников коня гуннов. Когда я потянулась к сумке, крепкая рука одного из гуннов тут же откинула меня в сторону.
— Это для Аттилы, — сказала я.
Тот, кто меня остановил, озадаченно оглянулся на остальных. Снова возник спор, потом, спустя мгновение, решение было принято. Стражник убрал руку. Я сглотнула и перевесила сумку с одного седла на другое. Затем села на коня и постаралась устроиться поудобнее на жестком деревянном седле. Вперед вышел гунн, которого избрали моим провожатым. Его снабдили факелом и напутствовали краткой речью — так мне, во всяком случае, показалось.
Мы ехали рядом, и я думала о том, как легко мне удалось добиться своего. Ничто не мешало гуннам оставить меня на ночь в своем лагере или запретить взять с собой сумку. Да и вообще, все могло сложиться хуже, чем я видела в самых страшных снах. Сейчас я чувствовала себя гораздо смелее; вернее, я ощутила нечто, действительно похожее на безумие. Я даже представляла себе выражения лиц моих братьев, слушающих эту историю. Конечно же, я расскажу им обо всем, когда вернусь домой.
Странный зверь подо мной оказался не только сильным, но и быстроногим. Он несся галопом так, будто бы на его спине вовсе не было седока, держался наравне с конем провожатого и не обращал внимания на мои попытки управлять им. Я опустила голову в густую грязную гриву, крепко обхватила руками его шею и закрыла саднящие глаза. Вскоре шаги лошади стали короче и сбивчивее, и я поняла, что мы едем уже по другой местности. Теперь травы поднимались выше — как на кромке леса, через которую я проезжала несколько дней назад. Я расслабилась и позволила себе поддаться убаюкивающему приглушенному топоту копыт. Когда я проснулась, мне думалось, что сейчас я открою глаза и увижу над собой темное небо, звезды и луну, плывущую ввысь с южного края горизонта. Каково же было мое удивление, когда я узрела солнце, восходящее на розовом небе! Мои руки одеревенели и отчаянно болели — я так и не разжимала их всю ночь.
Мой спутник от души рассмеялся, когда увидел, как я поднимаю голову. Я подумала, что история о том, как я проспала ночь верхом на коне, может понравиться Аттиле, и тоже засмеялась. Мне представилось, как я объясняю, что подобное поведение валькириям не в новинку. Я так долго готовилась изображать, будто обладаю сверхъестественными способностями, что этот сон в седле, на скаку, заставил меня поверить: они у меня действительно есть.
Довольно скоро на горизонте появился город Аттилы — огромное поселение, окруженное высоким частоколом. Мой спутник остановился, чтобы указать мне на него, а я прислушалась к себе, ожидая ощущения паники. Не обнаружив ничего подобного, я удовлетворенно кивнула головой, и мы поехали дальше. Спустя некоторое время мы добрались до городских ворот и охранников. Мой спутник остался рядом со мной только для того, чтобы передать свое сообщение подъехавшему к нам часовому. Затем он развернулся и ускакал прочь, унося с собой историю, которую я надеялась донести его устами до слуха Аттилы. Ворота открылись, и мой новый спутник повел меня внутрь.
Кругом бурлила жизнь. Всадники стояли группами и разговаривали, мимо них ходили женщины с корзинами или бурдюками на головах. За женщинами бегали маленькие дети, в то время как дети постарше сидели в кружочек на земле и смеялись, подшучивая друг над другом. Гунны составляли большинство жителей, но в некоторых безошибочно угадывались гауты. А еще было много людей, особенно среди детей, со смешанными чертами обоих народов. Женщины-гунны, как и мужчины, оказались невысокими, но упитанными, иные — откровенно толстыми. Только отсутствие шрамов на лице и отличало их от соплеменников-мужчин.
Соломенные шалаши и землянки пестрели на вытоптанной земле. За ними на некотором расстоянии стоял второй частокол. Он тянулся так далеко, что, казалось, окружал половину города. Когда мы приблизились к ограде, навстречу нам тоже отворили ворота. Мы двинулись по длинному тоннелю, в котором я отчетливо слышала стук шагов над своей головой. Влево и вправо от меня разбегались ответвления основного тоннеля, но закрытые двери не давали рассмотреть помещения, куда они вели.
Мы выехали на дневной свет, и я увидела еще один частокол — возле поросшего сочной травой холма. Подобно первому внутреннему ограждению, он тоже замыкался в окружность и был оборудован смотровыми башенками, располагавшимися на равном расстоянии друг от друга. В каждой такой смотровой башне находился часовой. Все они сейчас смотрели вниз.
— Это город Аттилы? — спросила я своего спутника.
Впрочем, ответ на этот вопрос мне был известен и до того, как тот кивнул головой.
Здесь тоже все были заняты делом, как и на территории, огражденной первым частоколом. Я обратила внимание на группу всадников, остановившихся возле ворот. Они были одеты лучше остальных, а их руки украшали браслеты и кольца. У некоторых драгоценные камни виднелись даже на башмаках. Пока мы приближались к ним, мой сопровождающий смотрел на того, чей наряд был самым пышным. Решив, что вижу перед собой Аттилу, я глубоко вздохнула и приготовилась произнести слова, которые так долго репетировала. Но когда этот человек повернулся ко мне, я поняла, что он не Аттила. Он даже не был гунном. Несмотря на то, что его лицо испещряли шрамы, как и лица его спутников, он оставался гаутом. Я видела других гаутов на территории города, но не испытывала при этом никаких эмоций, потому что считала их пленниками, людьми, силой принужденными служить Аттиле. Но богатая одежда и украшения этого человека говорили о том, что он жил среди гуннов по собственной воле и пользовался милостью Аттилы. Он взглянул на меня. Если этот человек и заметил тень презрения, промелькнувшую на моем лице, то не подал виду. Он выслушал моего спутника, затем кивнул головой, показывая, что я должна следовать за ним.
К моему великому разочарованию, он повел меня прочь от ворот Аттилы, мимо множества хижин, через огромное поле — к дальней части стены, окружавшей внутренний двор. Здесь располагались несколько домиков. В отличие от остальных, они стояли особняком, на расстоянии друг от друга, и выходили дверными проемами на запад, а не на восток. Та хижина, в которую меня отвел гаут, ютилась дальше всех, на небольшом холме. Отсюда я видела широкие поросшие травой просторы, которые начинались за верхушками частокола, огораживавшего внутренний двор, и заканчивались у городской стены, — настоящий подарок судьбы для меня, никогда раньше не бывавшей внутри крепостей.
Гаут знаками велел мне спешиться. Ноги у меня дрожали, и мне пришлось держаться за лошадь, чтобы не упасть. Обретя равновесие, я шагнула к завесе из овчины, которая прикрывала вход в хижину, но, услышав доносившиеся оттуда звуки, в нерешительности остановилась. Гаут тоже их услышал, он молниеносно соскочил с коня и отдернул шкуру в сторону. В проеме показалась молодая пара. Гаут прикрикнул на них на языке гуннов, замахнувшись кнутом. Прикрываясь скомканной одеждой, парочка боком выбралась из хижины и бросилась наутек. Гаут опустил свой кнут и рассмеялся, наблюдая за тем, как они бежали по открытому полю, сверкая наготой. Затем он повернулся ко мне, и его лицо приняло прежнее жесткое выражение.
— Заходи, быстро! — крикнул он.
Я вошла в хижину и, придерживая завесу, с волнением наблюдала за тем, как гаут сорвал суму с седла моего коня. Я убеждала себя, что должна радоваться компании человека, говорившего со мной на родном языке, но никак не могла избавиться от ощущения ненависти к нему. Гаут небрежно бросил суму в хижину, и она упала возле моих ног. Затем он вошел, прикрыв за собой овчину так, что внутрь хижины попадало совсем немного света.
Я осмотрелась, насколько это было возможно впотьмах. В хижине не обнаружилось ни окна, ни очага. В одном из углов виднелась груда овечьих шкур, такие же шкуры покрывали все четыре стены.
— Я пришла, чтобы увидеться с Аттилой, — сказала я.
В ответ гаут лишь засмеялся.
— Я должна его увидеть, — не сдавалась я. — Мне пришлось проделать долгий путь, и…
Он внезапно рубанул рукой воздух.
— Не смей покидать этой хижины, — произнес он намного громче, чем требовалось в стенах крошечной хибары. — Возле входа день и ночь будет стоять сторож. Даже не пытайся с ним заговорить. Ты вообще ни с кем не должна разговаривать. Если попробуешь бежать — тебя убьют. Понятно?
Я ничего не понимала. Грубость гаута противоречила тому, с какой легкостью я сюда попала. Я приблизилась к нему.
— А какое отношение к Аттиле имеешь ты?
Он засмеялся, но резко прервал свой смех.
— Я Эдеко, второй по старшинству, — похвастался он.
— Тогда отведи меня к тому, кто у вас первый, — прошипела я.
Эдеко скорчил гримасу, обнажив зубы. Заметив, как он медленно поднимает руку, я вздернула голову вверх, готовясь принять удар, но он замешкался, вздрогнул, а потом и вовсе безвольно опустил руку. Эдеко сплюнул и вышел вон.
А я осталась стоять на месте, обдумывая наш разговор. Неужели ход событий изменился и удача отвернулась от меня?.. И в этот миг я поняла, насколько устала. Сон на скачущей лошади мало помог мне восстановить силы. Наверное, оно и к лучшему, что встреча с Аттилой откладывается.
Я подняла сумку с земляного пола и спрятала ее под грудой шкур. Затем взяла шкуру с самого верха, расстелила ее и легла. Уснула я почти сразу, и тут же… оказалась в лесу, позади дома моих братьев.
Я шла между березами. Кто-то окликнул меня по имени. Обернувшись, я увидела, что это Сигурд. Он догонял меня, ведя своего коня под уздцы. Я бросилась к нему. И, оказавшись в его объятиях, воскликнула:
— О Сигурд, как мне было страшно! Я так рада, что нашла тебя. Теперь все будет хорошо. Ты же не оставишь меня один на один с Аттилой?
Он улыбнулся.
— Не оставлю. Я буду рядом с тобой, как это происходило всегда, знала ты об этом или нет.
Я прижалась к Сигурду. Мое сердце разрывалось от переполнявших чувств.
— У меня меч войны, — прошептала я. — И я собираюсь отдать его Аттиле.
— Путь это проклятое сокровище достанется гунну, — отозвался Сигурд. — Как бы ярко меч ни сиял, он способен приносить только беды.
В воздухе витал теплый аромат, похожий на легкий, чуть уловимый запах меда. Казалось, он исходил от Сигурда.
— Но если этот меч и в самом деле проклят, почему он не оказал никакого влияния на меня, ведь я столько дней везла его с собой? — спросила я.
Сигурд лишь улыбнулся в ответ.
— Ты думала о том, как назовешь себя? — спросил он.
— Брунгильда.
— Не стоит брать имя той, которая так тебя не любила. Накликаешь беду, — сказал Сигурд. — Почему бы тебе не назваться Ильдико?
— Ильдико, — повторила я и тут же вспомнила, что так звали одну из валькирий, много лет назад подружившуюся с моей матерью. Она помогла моим братьям появиться на свет.
— Ильдико, — сказала я снова, но на этот раз произнесла имя вслух и проснулась от звука собственного голоса.
Я долго лежала без движения. Сигурд часто снился мне с тех пор, как я выздоровела, но раньше он всегда оставался вдалеке, верхом направляясь куда-то вместе с другими мужчинами. Если же я видела его вблизи, то он молчал или не осознавал моего присутствия.
Отогнав мысль о том, чтобы вернуться ко сну, я села. Значит, Сигурд был со мной. Так он сказал. Какие бы опасности ни ожидали меня впереди, я буду спокойна, лишь бы только сон приносил мне временами образ Сигурда, ощущение его объятий, от которого у меня до сих пор пробегали мурашки по коже. Но все же видение меня озадачило. Ильдико… Мне бы и в голову не пришло назвать себя этим именем. И зачем я сказала Сигурду, что мне страшно, если я не ощущаю никакого страха? Напротив, мое безумие наделило меня отвагой.
Кто-то отодвинул завесу в сторону. Вошла гуннка, держа миску с мясом и хлебом и большую деревянную чашу с вином. Она поставила все это на пол, даже не взглянув на меня. Я вскочила и бросилась к завесе, но женщина уже удалялась, закрывая вход в хижину. Я лишь успела заметить стража, который стоял у входа, и солнце, низко висевшее на западе, над горизонтом. Оказывается, я спала довольно долго.
Ела я с аппетитом, жадно вгрызаясь в мясо, за такую манеру я не раз ругала своих братьев. Пить вино не хотелось, но в моей фляге не осталось воды, и пришлось сделать глоток. Вкус вина оказался совсем не так плох, как в прошлый раз, когда я попробовала его в бургундских землях. Я хлебнула еще.
Вскоре после этого завеса поднялась снова, и в хижину вошел гаут, Эдеко. Он не стал опускать за собой завесу и сел напротив. Я разглядывала его лицо, потягивая вино, отчего мои мысли обрели легкость и стали еще более дерзкими.
— Ты пришел меня послушать? — спросила я.
Эдеко рассмеялся.
— Ну не объедки же за тобой убирать.
Я не обратила внимания на его издевку.
— Тогда я скажу тебе то, о чем пыталась поведать раньше. Я преодолела долгую дорогу, ехала верхом много дней для того, чтобы увидеть Аттилу. Теперь я поела, попила, отдохнула и буду рада наконец-то увидеть его.
Эдеко откинул голову и рассмеялся так весело, что я, сама того не желая, вспомнила о Гуннаре, который тоже закидывал голову, когда хохотал. Но тут Эдеко изменился в лице.
— А зачем ему тебя видеть?
— Я привезла ему подарок, — сказала я.
— Аттила принимает множество даров, и большинство из них так велики, что их приходится везти на телегах, запряженных быками, и сопровождать многочисленной охране.
— Мой подарок важнее.
— Покажи его мне.
— Я покажу его только Аттиле.
Эдеко вскочил на ноги, сверкая голубыми глазами. В этой крохотной лачуге было лишь одно место, куда я могла спрятать свою сумку, поэтому он направился прямо к шкурам, одну за другой отбросил их в сторону и нашел то, что искал. Он перевернул сумку и вытряхнул из нее все, что там находилось: мой плащ, деревянную миску, с которой когда-то играл Гуторм, мой бедный умерший брат, и соломенный сноп, скрывавший меч. Как только меч упал, Эдеко встал на колени и стал снимать солому до тех пор, пока не показалось лезвие. Даже в этом призрачном свете меч полыхал огнем, будто радуясь восторгу того, кто его обнаружил. Остаток соломы Эдеко срывал уже с нетерпением. Затем, шаря по мечу обезумевшим взглядом, он пробежал пальцами по его рукояти, повторяя сложную гравировку. Потом повернулся ко мне и увидел мою удовлетворенную улыбку, что заставило его тут же отдернуть руку. Эдеко склонил голову, будто бы что-то обдумывая. Поднявшись, он вернулся, чтобы снова сесть напротив меня, но его взгляд помимо воли хозяина продолжал устремляться к мечу.
Я медленно встала и положила меч обратно в суму. Затем собрала солому, уложила ее поверх меча и поставила суму в угол, снова накрыв шкурами. Когда я обернулась, то с отвращением увидела, как Эдеко возвращал на место мою чашу с вином. Его рука дрожала.
— Вещь несравненной красоты, не правда ли? — спросила я.
Гаут отвернулся. Глубокий шрам на его лице казался еще более страшным. Я вдруг снова ощутила тот же сладковатый медовый запах, который окутал меня во сне. Должно быть, Сигурд стоял сейчас, невидимый, рядом со мной, как и обещал. От этой мысли у меня закружилась голова. Эдеко так резко вскинул голову, будто я рассмеялась вслух.
— Кто ты? — потребовал он ответа.
— Ильдико. — Казалось, в самом этом имени содержалась неодолимая сила перевоплощения. Я порадовалась тому, что послушалась Сигурда.
— Из какого ты народа?
Я отвела взгляд.
— Я без роду и племени.
Эдеко взял меня за подбородок и резко повернул к себе. Я наслаждалась отражением своего спокойного лица в его глазах.
— Я гаут, — бросила я с презрением.
— Это я и так вижу.
— Меня разлучили с моим народом, когда я была ребенком, — продолжила я. — Отряд римлян вырезал всех, кто оказался на дороге. Они убили моих родителей и братьев, убили бы и меня, будь я хоть чуточку старше. Наверное, просто не захотели марать свои мечи кровью ребенка, который и так умрет с голоду или попадется какому-нибудь дикому зверю. Но, как видишь, зверей на моем пути не оказалось. И я не умерла от голода.
Эдеко рассмеялся и убрал руку.
— А по мне, так ты чуть жива. Чем только душа держится в теле…
— Да, но все же я жива. Я ела ягоды и коренья, росла, училась воровать у племен гаутов, которые попадались на моем пути. Даже научилась охотиться. Раздобыть еды в избытке, конечно, не удавалось, но мне хватало. Поэтому ты и видишь меня сейчас такой.
Эдеко внимательно вглядывался в мои глаза.
— Если тебе встречались гауты, почему же ты не вышла к ним и не положилась на их милосердие?
— Когда я была маленькой, то не делала этого из-за страха. На моих глазах убили родных, откуда я могла знать о милосердии? Да и просить о чем-то я тогда тоже была не способна, потому что не умела разговаривать. Когда подросла, я, разумеется, выходила к гаутам и время от времени жила с некоторыми племенами. Так я научилась их языку и многому другому. Но меня всегда тянуло к той жизни, к которой я привыкла.
— Откуда у тебя этот меч?
Я вздохнула и посмотрела на чашу с вином. Теперь я чувствовала себя оскверненной общением с гаутом, который стал гунном.
— Это не простой меч. Ты и сам это видел. Он создан самим Воденом в те дни, когда боги ходили по этой земле так, как сейчас ходят люди.
У Эдеко расширились глаза.
— Откуда ты это знаешь?
— Мне сказал об этом человек, которому меч принадлежал раньше.
— И кто же он?
— Его звали Сигурд, он был франком, из знатного рода. Может, ты слышал о…
— Не слышал. Как меч попал к тебе?
Я молча смотрела на гаута. Это повествование я берегла для ушей Аттилы. Теперь же я боялась, что поведала Эдеко слишком много. Аттила может удовольствоваться одним пересказом. Но в то же время мне было ясно, что Эдеко не отступит до тех пор, пока я не отвечу на его вопрос, Поэтому я рассказала ему о том, как давным-давно семья гномов украла этот меч у богов. Один из этих гномов настолько сильно возжелал получить меч, что убил ради него своего отца. Для того чтобы избежать мести своих братьев, он превратился в дракона и унес меч высоко в горы. Затем, много лет спустя, один из братьев гнома-дракона, Реган, пообещал отдать меч Сигурду, если тот отправится с ним в горы, чтобы отомстить за смерть отца. Про золото я упоминать не стала. Как не стала говорить и о проклятье.
Эдеко с интересом меня выслушал, отрывая взгляд от моих глаз только для того, чтобы поднести к губам чашу с вином. В какой-то момент, когда я замолчала, чтобы восстановить дыхание, он протянул чашу мне. Сначала я подняла руку, чтобы отказаться от нее, но потом передумала и приняла — как символ своеобразного единства и дружбы. Тогда Эдеко улыбнулся мне, а я с удовлетворением подумала, что мне легко будет его обмануть. Я смогу убедить его в том, что пришла в город Аттилы с благими намерениями.
— Как же тебе удалось украсть меч у франка? — спросил Эдеко.
— Я не крала меч у Сигурда. После того, как он умер, я похитила меч у мужчины, который присвоил его себе. Сигурд любил меня. Он хотел бы, чтобы этот меч достался мне.
Эдеко прищурился. Я вздохнула.
— Понимаешь, — поспешила я объяснить, задетая его недоверием, — Сигурд вернулся с гор с мечом и сердцем дракона, но без спутника. Гном передумал отдавать меч, как только снова увидел, насколько он прекрасен. И Сигурду не оставалось ничего иного, кроме как убить Регана.
Когда я нашла Сигурда, он выглядел очень несчастным — ведь ему пришлось погубить старого друга. Все это произошло у подножья горы, недалеко от пещеры, в которой я тогда жила. Сигурд пребывал в смятении — он не знал, что объяснит франкам смерть Регана. Хоть Реган и не был франком, он прожил среди них долгие годы, и они его полюбили. Сигурд боялся, что франки потребуют меч в качестве платы за смерть Регана, поэтому только обрадовался возможности остаться вместе со мной в пещере до тех пор, пока не решит, что делать дальше. Я написала над входом в пещеру охранную руну, чтобы защитить ее от франков, если те вздумают искать Сигурда. Знания о рунах я получила от одной крестьянки, с которой какое-то время жила, а магической силой меня наделили сами боги, избрав и сделав валькирией. — Тут я замолчала, но Эдеко никак не отреагировал на последнюю фразу. Тогда мне пришло в голову, что он, гаут по рождению, не был гаутом по сути и ничего не смыслил в подобных вопросах. — Мы хорошо подходили друг другу, — продолжила я рассказ. — Я — валькирия, обладающая силой изменять события, и Сигурд, человек, который убил дракона. И случилось так, что наше восхищение друг другом переросло в нечто большее. Однако еще до того, как отправиться вместе с Реганом в путешествие, Сигурд обручился с женщиной из бургундов, к которой к тому времени уже охладел. Будучи гаутом, он не хотел нарушать данную им клятву, и наша близость заставила его страдать еще сильнее. Так он и жил со мной, мучимый сомнениями.
В конце концов Сигурд пришел к решению, единственно верному для мужчины, хозяина своему слову: он вернется к женщине из бургундов, чтобы сообщить ей о том, что жив и здоров, а потом отправится к франкам и расскажет им правду о смерти Регана. Но пока он не знает, как франки воспримут эту весть, меч надлежит спрятать. Сигурд хотел оставить его у бургундов. Даже тогда я чувствовала, что это его решение было, прямо скажем, не слишком мудрым. Но я так сильно любила Сигурда, что приняла свое предчувствие за ревность и не стала удерживать от поступка, который он считал правильным.
Со мной бы Сигурду ничего не угрожало, но мои силы принадлежат только мне, и, когда он удалился от меня, я уже не могла ничем его защитить. Он встретился со своей бургундской невестой, оставил меч у ее братьев и отправился домой, чтобы рассказать о смерти Регана. Потом Сигурд вернулся к невесте, чтобы сдержать данную им клятву и жениться на ней. Однако вскоре после их свадьбы братья жены стали вести себя с ним неподобающим образом. Старший заявлял, что Сигурд должен был отдать меч ему, в качестве выкупа за невесту. Жена Сигурда тоже прониклась жадностью. Ей показалось мало стать женой великого человека, убийцы дракона… Однажды она услышала, как Сигурд во сне назвал мое имя, и на следующее утро, как только горизонт окрасился зарей, набросилась на мужа: «Кто такая Ильдико?» И вот она вместе со своими братьями замыслила недоброе против Сигурда, но он узнал об этом заговоре. Однажды он выбрался из дома и приехал ко мне, чтобы рассказать обо всем и спросить совета. Я вгляделась в костер, горевший у входа в мою пещеру, и увидела, что жена Сигурда вместе с братьями задумала убить его, и что кровь будет пролита сразу же, как он вернется домой. Я сказала Сигурду, что он не должен возвращаться. Его жена была беременна, и хотя у него имелись все основания, чтобы освободить себя от данных ей клятв, он не желал бросать ребенка. Сигурд хотел вернуться, предложить ее братьям меч в обмен на свою жизнь, дождаться рождения ребенка, который, как он надеялся, окажется мальчиком, а потом украсть сына и меч и вернуться ко мне. Я убеждала его не делать этого, просила понять, что бургундам нужен не только меч. Они жаждали смерти Сигурда, чтобы потом рассказывать, что это они одержали победу над драконом…
Когда я сказала это Сигурду, он затрясся от гнева. Он мог смириться с утратой меча войны, но стерпеть, что кто-то другой будет купаться в лучах славы его подвига, было выше его сил. Сигурд поклялся вернуться, чтобы убить братьев своей жены. Я умоляла его остаться. Но Сигурд принял решение. Он ушел. И погиб…
Я замолчала и опустила голову. Наконец, Эдеко заговорил.
— Как ты узнала о его смерти?
Я подняла голову, чтобы он увидел слезы на моих глазах.
— Я не могла не узнать о ней. Я видела ее в огне костра и видела на стенах пещеры — позже, когда лежала на шкурах, думая о Сигурде и желая вернуть его. Я знала о том, что он погибнет, и от горя была сама не своя. Затем, не так давно, я наткнулась на племя гаутов, аланов, которые шли в Западную империю. Они переночевали в моей пещере. У одного из этих людей была арфа, и он спел сказание о мече войны, так, как слышал эту песнь от бургундов.
Конечно, я тут же открыла им истину, и они пообещали мне, что с этого дня будут петь только правду. А как только они ушли, я поняла, что должна сделать. Добравшись до земель бургундов, ночью, когда все спали, я проникла в жилище братьев и нашла меч. Это было не трудно. Ты сам видел, как этот меч отражает свет: такое происходит только с волшебными предметами. Гордые братья и не думали прятать меч: он висел на стене на самом почетном месте. Я тихо сняла его со стены и, едва притронувшись к рукояти, ощутила, как сильно он жаждет крови. Этот меч создан для того, чтобы ее проливать. Теперь ты это тоже знаешь! Я видела твое лицо, когда ты его коснулся! Мне было очень трудно сдержаться и не обратить его против той женщины и ее братьев. Но я поняла, что меч войны Водена сотворен для того, чтобы сокрушать армии, а не какую-то жалкую горстку гаутов, которые и так испытают большее горе, чем смерть, когда узнают о пропаже меча. Я украла лошадь и гнала день и ночь как безумная. Остальное ты знаешь.
Я снова откинулась назад и допила вино. Буквально кожей ощущала я горящий любопытством взгляд Эдеко. Я тоже пылала — от гордости, но не только. Историю я рассказала вполне достоверную, пусть она и отличалась от той, которую мы сочинили с братьями. Все равно повествование вышло удивительно правдивым. Но я не собиралась называть племя бургундов и сейчас не понимала, зачем все-таки я это сделала. Хотя мне казалось, что это уже не важно. Главное, что во всей этой выдумке я была честна по отношению к Сигурду. Во всяком случае, насколько это возможно. Его имя и слава остались незапятнанными, даже здесь, в городе Аттилы. Я поставила чашу из-под вина и взглянула в сторону выхода, где теперь виднелись лучи заходящего солнца. В проем вливался золотистый свет.
— Почему именно Аттила? — тихо спросил Эдеко.
Я была готова к этому вопросу.
— Ты что, не слушал меня!? — воскликнула я и схватила Эдеко за колено. — Я выросла в лесу, в одиночестве, привыкнув довольствоваться тем, что смогу украсть! У меня не было своего дома… Да, время от времени меня принимали в чужих домах. Только никто из этих людей меня не любил, и никто не принимал за свою. Да и мне, честно говоря, больше нравилось одиночество… Но так было, пока я не встретила Сигурда. Только тогда я узнала, что значит оказаться рядом с великим человеком, великим мужчиной и быть другом тому, чьи силы равны моим собственным!
Сигурд мертв, а я никогда больше не полюблю мужчину. И я пришла сюда в поисках встречи с другим великим мужчиной, чтобы предложить свои силы тому, кто может оказаться сильнее Сигурда. Я принесла дар, который должен принять только великий воин, ибо, оказавшись в руках человека слабого, меч приведет мир к смятению и хаосу.
Я вскочила на ноги и откинула в сторону шкуры так, как до этого делал Эдеко. Разбрасывая солому во все стороны, я выхватила меч и вознесла его над собой. Когда я повернулась к Эдеко, лезвие меча ожило кроваво-красными сполохами света, словно превратилось в факел. Оно затмевало своим яростным свечением красноватый диск заходящего солнца. Теперь Эдеко, тоже поднявшийся на ноги вслед за мной, отбросил всякие попытки изобразить безучастность и равнодушие и взирал на меч с откровенным восторгом и изумлением. Он отступил, прикрыв глаза рукой, защищая их от яростного блеска меча. А я думала лишь об одном: случайное ли совпадение, что солнце садилось как раз сейчас. Конечно, я видела, что закат близок, но не собиралась вынимать меч. И снова нежный медовый запах заполнил всю хижину, и я решила, что это Сигурд подсказал мне обнажить меч именно в это мгновение.
Триумф опьянил меня, и я засмеялась злым безумным смехом, как могла бы засмеяться валькирия по имени Брунгильда. На лице Эдеко отразилось еще большее смятение. Взгляд его ярко-голубых глаз лихорадочно метался между мной, мечом и заходящим солнцем, по кругу. Я ощущала его потрясение, его страх и с изумлением наблюдала за тем, как он пытается взять себя в руки. Все еще не в силах совладать с собой, он протянул ко мне руку и прорычал:
— Дай его мне.
— Я отдам его только Аттиле, — отстранилась я.
— Я передам ему меч, от тебя. Обещаю, — сказал он уже мягче. — Отдай его мне. Я не хотел бы причинять тебе боли.
Мне оставалось лишь рассмеяться ему в лицо: ведь меч был у меня, и сама идея отобрать его выглядела смехотворной. Однако охранник, остановивший коня, чтобы посмотреть, что стало причиной суматохи, теперь тоже увидел меч. Я опустила клинок и передала его Эдеко. Он принял меч так осторожно, словно тот мог разбиться. Охранник заметил это и, как казалось, нехотя продолжил свой обход.
— Аттила вернется завтра, — сказал Эдеко, не в силах оторвать взгляд от лезвия меча. — До этого времени я буду хранить его у себя. Я перескажу ему твою историю. Не сомневаюсь, он пошлет за тобой. — И гаут жестом показал на суму.
Как только он ушел, я расстелила ту шкуру, на которой спала до этого. Мне не терпелось снова увидеть Сигурда, пусть только во сне, обсудить с ним то, что я сказала и сделала. Его запах по-прежнему наполнял хижину, и я не сомневалась, что его дух опять встретится со мной. Я легла и закрыла глаза, но обрывки мыслей лихорадочно метались в голове, и сон никак не шел. Как я ни старалась очистить разум, в нем толпились образы того, как я говорила, как положила руку на колено гаута-гунна, как выхватила меч и подняла вверх, будто бы призывая вечернее солнце угаснуть.
Я снова и снова видела саму себя глазами Эдеко: маленькой хрупкой женщиной, которая заливалась зловещим смехом и держала в руках само воплощение света. Я жалела лишь о том, что этого не узрел Аттила. Меня удивляло и восхищало, насколько я прониклась злом, как мне нравилась моя гибельная затея.
Но вечер превратился в ночь, и моим сознанием овладела другая мысль. Я пила из одной чаши со своим врагом. Я возлагала на него руки так, будто он мой брат. Всю свою жизнь я презирала гуннов, но день я провела в разговоре с одним из них — ибо он гунн если не по крови, то по разуму. И ни разу в моей голове не промелькнуло мысли о том, что этот гаут, решивший стать гунном, вполне мог воевать в Вормсе, когда там рекой текла кровь моего народа. Когда я подняла меч к солнцу, то ощутила желание ударить им Эдеко. Но это желание не имело ничего общего с тем, что Эдеко был моим врагом. Истина заключалась в том, что, держа в руках эту вещь, я стала ее продолжением и едва нашла в себе силы противиться такому могуществу.
Ночь тихо уходила. Я чувствовала, как солнце готовится снова взойти на небосвод, но сон по-прежнему от меня ускользал. Я больше не ощущала медового запаха, и теперь мне оставалось лишь задаваться вопросом, не придумала ли я его сама. Какая сила заставила меня упомянуть о бургундах? Что теперь случится из-за этого? Мне было даже приятно выставить своих братьев злодеями. Нравилось мне и пятнать свою честь. Как это могло произойти?
А вдруг вовсе не безумие наделило меня дерзновением, одарило забвением и легкостью? Все эти чувства покинули меня так же коварно, как сон. Теперь я подумала, что проклятье все-таки нашло способ оставить на мне свой след. С того самого момента, как я приняла меч из руки Гуннара, я успокаивала себя мыслями о том, что слишком хороша, слишком чиста благодаря бургундской крови, чтобы оскверниться проклятьем меча. Теперь мне эти мысли казались странными. Мне стало стыдно.
Я заползла в угол лачуги и задрожала от унижения. Я боялась, словно сурок, волею обстоятельств и злого рока оказавшийся вдали от своей норы и родичей. Желание вновь ощутить рядом Сигурда лишало меня последних сил, и я исступленно пыталась вызвать его присутствие, почувствовать запах меда. Но я улавливала лишь запах собственного страха, и вскоре мне уже стало казаться, что появление духа Сигурда, как и иллюзия моего бесстрашия, укреплявшаяся во мне день ото дня, — лишь один из трюков волшебного меча. Я сходила с ума от страха и отвращения к самой себе. На меня накатывали позывы к рвоте, но мне нечем было облегчиться. И когда я, наконец, истратив все свои силы, провалилась в сон, я увидела… пустоту.

2

Осознав, что источник моих сил был внешним, а не находился во мне самой, я смирилась и не испытала разочарования, когда Эдеко не пришел ко мне на следующим день, как и на второй день, и на третий… Я решила использовать появившееся у меня время для того, чтобы обрести силу. Для поддержания духа я постоянно размышляла о том, как встречусь с Аттилой. Это событие каждый раз по-новому представало перед моим внутренним взором, и я гадала, какой из придуманных мною вариантов окажется ближе к действительности. Дни шли за днями, но меня по-прежнему не звали к Аттиле. После девятого дня я потеряла счет времени, или, вернее, перестала считать, чтобы не усугублять отчаяние.
К чему вспоминать обо мне! У Аттилы и без того много забот. Меня кормили дважды в день, но порции становились с каждым разом все скуднее и, в конце концов, сократились до корки хлеба и чаши воды. Гуннки, приносившие мне поесть, старались выйти из хижины как можно скорее, не заботясь о моем постепенно ухудшающемся состоянии. Лампы мне тоже не дали, и кроме мгновенного всполоха солнечного света, предварявшего появление и исчезновение моих безразличных слуг, я ничего не видела. Разговаривать со мной никто не хотел, и ничего, кроме бесконечного топота копыт лошадей стражников вокруг моей крохотной тюрьмы, я не слышала. Теперь для того, чтобы защититься от безумия, которое больше не казалось мне желанным и привлекательным, я придумала игру: перебирать в памяти события, которые привели меня в место, называемое Паннония. Это некоторое время позволило мне поддерживать четкое представление о себе самой и цели своего замысла. Шли дни, и я начинала с болезненной отчетливостью понимать, что оказываюсь все ближе к заключению в менее болезненной, но гораздо более коварной тюрьме. Там время не властно над людьми, а события лишены смысла. Там я провела два года своей жизни. И вот теперь события, вспоминая которые, я пыталась спасти свой разум, стали постепенно утрачивать смысл, и я почувствовала, что соскальзываю в безумие. Я больше была не в состоянии выносить одиночество. Сходила с ума от потребности работать, что-нибудь делать своими руками. Выдергивала волоски из головы и плела из них тонкую длинную косичку до тех пор, пока не поняла бессмысленность этого занятия. Мне отчаянно хотелось спать как можно дольше, чтобы не замечать застывшего времени, но сон лишь иногда облегчал мои страдания. Даже когда я засыпала, сны не приносили утешения, потому что были заполнены лишь зыбкими тенями и горестным молчанием. Я пыталась молиться, но мне казалось, что боги не слышат меня. Хотела вспомнить лица своих братьев — какими я видела их в последний раз. Но в памяти всплывало лишь мое безрассудство: как Гуннар и Хёгни стали моими спутниками в опасном путешествии. Представляла лицо своего драгоценного ребенка, но дорогие сердцу черты с каждым разом все более размывались. Я подозревала, что за мной никто никогда уже не придет, и я буду вынуждена прожить остаток дней в унынии и одиночестве, в далекой, забытой богами земле. В душе остались лишь сожаления и угрызения совести за собственную неосмотрительность, поэтому вскоре я стала желать той участи, которая раньше претила мне. Я готовилась погрузиться в бездну, где мысль, надежды и чувства были чужаками — ведь путь на волю для меня закрыт.
Вдруг однажды я услышала, как кто-то отвел полог, но вслед за этими звуками не последовало быстрых шагов служанки. Так я поняла, что пришел Эдеко. Я лежала на полу, свернувшись калачиком, лицом к стене, укрытая большим количеством шкур, чем того требовала погода. Лишь несколько мгновений я сумела заставить себя смотреть на Эдеко. Он не стал закрывать за собой завесу, и дневной свет лился внутрь моей берлоги, истязая мои несчастные глаза.
— Ты не сдержал слова, — прохрипела я. Мне не доводилось разговаривать с тех пор, как Эдеко приходил в последний раз, и мой голос превратился в голос старухи.
— У Аттилы много дел, — пробормотал Эдеко.
Глаза все еще не могли привыкнуть к свету. Я видела лишь его силуэт, не в силах рассмотреть лицо.
— Так много, что некогда встретиться с женщиной, подарившей ему меч войны? — горько заметила я.
— Смело сказано, — отозвался Эдеко.
Да, я была смелой, но не потому, что ощутила живительный прилив силы духа и осознания цели. Напротив, я настолько ослабла и душой, и телом, так близка была к смерти, так желала ее, что больше не боялась ни слов своих, ни поступков. Удивительно, что у меня еще сохранилось достаточно разума, чтобы вообще вспомнить о мече. Уже давно он казался мне чем-то призрачным, видением из сна, не больше. Я обернулась к стене и натянула на голову шкуры.
— Вставай, — сказал Эдеко. — Я отведу тебя к Аттиле.
Теперь его голос звучал мягко, и это задело меня за живое. Какое он имеет право говорить со мной с такой нежностью после того, как бросил меня в одиночестве корчиться в темноте, цепляться за остатки рассудка, тонуть в собственных отвратительных мыслях? Я снова повернулась, чтобы посмотреть на него. Теперь я хорошо его видела. Он стоял прямо надо мной. В ярко-голубых глазах я читала жалость и отвращение. И это я их вызывала. Я превратилась в животное. Волосы сбились, тело было влажным от пота и смердело даже сквозь кучу шкур. Но до этого состояния меня довело его пренебрежение.
— Ты должна встать, — заявил Эдеко. — Если тебе это не под силу, я позову на помощь охранника.
— Поди прочь, — пробормотала я, но Эдеко не ушел.
Он лишь терпеливо смотрел вниз, на шкуры. Спустя какое-то время я отбросила их в сторону и разогнула затекшие руки и ноги. Повернувшись на живот, я заметила последнюю принесенную мне трапезу, которой не побрезговали только мухи. Я не могла вспомнить, когда в последний раз ела. Все мое тело сотрясалось от дрожи, когда я встала на колени. Эдеко молнией протянул мне покрытую перстнями руку, чтобы помочь, но я отпрянула в сторону, предпочитая упасть. Его рука все еще стремилась ко мне, и я заметила, что ладонь была красной и покрытой волдырями. Я собрала всю слюну и плюнула на нее. Эдеко медленно сжал плевок в кулаке. Никто не знал, что сейчас произойдет, поэтому мы оба застыли. Но Эдеко спрятал кулак.
— Вставай, Ильдико, — повторил он.
Его решительность привела меня в ярость. Я поднялась на ноги и какое-то время просто стояла, стараясь справиться с головокружением и отстраненно наблюдая за тем, как Эдеко берется обожженной рукой за мое плечо, чтобы вывести меня наружу. Выйдя из хижины, я зажмурилась от солнца. Качнулась, но на этот раз не отпрянула, когда Эдеко меня поддержал. Восстановив равновесие, я кивнула. Эдеко же, взяв своего коня под уздцы, отвел меня за хижину. Обнаружив на некотором расстоянии от себя обычную человеческую жизнь, я испугалась. Оказывается, я начисто забыла и о городе, и о его жителях. Я забыла, как выглядит эта крепость, бесконечное небо над головой, колеблемые ветром травы с возвышающимися над ними домами, высокие деревянные частоколы. Все время, пока мы медленно подходили к тому месту, где бурлила жизнь, Эдеко держал меня под локоть. Эта жизнь казалась мне иллюзорной, призрачной, но тем не менее, когда мы приблизились к людям, я стыдливо опустила голову, потому что даже враги не должны были видеть меня в таком состоянии.
Мы прошли мимо ограды к следующему частоколу, который я видела в день своего прибытия. Время тянулось бесконечно долго, и мне все казалось, что я слышу смешки и издевки за своей спиной. Когда мы достигли ворот, Эдеко передал коня часовому. Потом ворота открылись, и мы снова оказались в похожем на тоннель помещении, которое вело к внешнему миру. Мне подумалось: неужели меня сейчас освободят? Или, вернее, выбросят на лесные просторы, без коня, оружия, еды и питья, чтобы я прожила ровно столько, сколько смогу обороняться от хищников? Но после долгого заключения я согласна и на несколько шагов свободы, пусть даже они окончатся падением без сил. Однако где-то на середине тоннеля Эдеко провел меня в одно из многих ответвлений, к деревянной двери, видневшейся в самом его конце. Он тихо стукнул в дверь всего один раз, и она отворилась, открывая большую каменную ванну под деревянной крышей. Женщина у двери отступила назад, чтобы дать нам пройти. В комнате были еще четыре женщины, по обе стороны от ванны, и все они низко поклонились Эдеко.
Тот щелкнул пальцами, и одна из женщин подскочила ко мне. Она развернула меня лицом к себе и стала расстегивать броши, на которых держалась моя одежда. Остальные бросились к ней, собираясь принять участие в этом действе. Я оттолкнула руки первой женщины и повернулась к Эдеко со слезами.
— Ты собираешься смотреть, как я буду мыться?
— Тебя нельзя оставлять без присмотра, — решительно ответил он.
— Ты можешь подождать вон там! — сказала я, указав на дверь.
Мой тон вызвал шушуканье среди женщин, и некоторые стали даже смеяться, прикрыв ладонями рты. Я забыла, как звучит смех, поэтому повернулась и с удивлением посмотрела на них.
— Ты не должна разговаривать со мной в таком тоне! — резко прошипел Эдеко мне на ухо.
Меня же развеселило то, что Эдеко уже готов был позабыть о своем мнимом терпении. Надеясь разозлить его еще больше, я крикнула:
— И куда я, по-твоему, денусь?
— Аттила не велел тебе вступать в беседу с кем-либо, — сверкнул глазами Эдеко.
Я же в ответ раскинула руки, указывая на всех женщин сразу.
— Неужели тут есть кто-то, кто сможет меня понять?
— Существует множество способов объясниться, — раздраженно ответил Эдеко, потом схватил меня за руку и дернул вперед, по направлению к ждущим служанкам. Я отмахнулась от них и быстро расстегнула свои броши.
Спустя мгновение я полностью обнажилась. Мое истощенное тело вызвало очередную порцию смешков у женщин, и я обернулась, чтобы посмотреть, вызвало ли оно такую же реакцию у Эдеко. Но, несмотря на то, что его лицо по-прежнему выражало злобу, он все же глядел в сторону, делая вид, будто заинтересован каким-то пятнышком на своем хлысте. Я взяла у одной из женщин мыло и погрузилась в ванну с теплой водой, которая оказалась так велика, что в ней можно было плавать. Поняв, что Эдеко не станет обращать на меня внимание, я тоже проигнорировала его присутствие и полностью отдалась омовению. Я получала ни с чем не сравнимое удовольствие. А еще меня радовало, что я снова оказалась среди живых людей, пусть даже гуннов, которым и дела не было до того, жива ли я или уже умерла.
Вымывшись, я выбралась из ванны и позволила женщинам вытереть меня и одеть. Мое новое платье выглядело грубым, каким-то коротким, слишком широким, но чистым. Две женщины заново пристегнули мои броши и другие безделушки, а третья в это время, стоя за моей спиной, пыталась расчесать мне волосы. Та, что орудовала расческой, и не пыталась быть осторожной, но мне показалась приятной даже ее резкость. Я откинула голову и позволила служанке дергать меня за волосы так, как ей было угодно.
Закончив свою работу, женщины одна за другой вышли из комнаты. Последняя забрала с собой мою страшно запачканную одежду. Только тогда Эдеко поднял на меня глаза. Моя улыбка, видимо, застала его врасплох. Да я и сама не осознавала, что улыбаюсь, до тех пор, пока не заметила выражения его лица. Неужели моя ненависть испарилась вместе с запахом немытого тела? Я сосредоточилась на своих чувствах и, несмотря на свое смятение, поняла, что это вполне возможно.
Теперь мы отправились в сторону ограды Аттилы. Шли медленным шагом, потому что я была очень слаба. За открывшимися воротами взору моему предстали разноцветные шатры из шкур и какой-то красивой ткани, которую я никогда раньше не видела. Она казалась мягкой, как кожа младенца, и струящейся, как вода. Я предположила, что это, наверное, шелк, о котором я слышала от братьев и других людей.
У входа в шатры на разноцветных подушках сидели женщины. Они болтали и пили из золотых кубков, мало чем отличавшихся от тех, которые Сигурд принес из пещеры дракона. Женщины, одетые в шелка, выглядели гораздо красивее других женщин, которых я тут встречала. Наверняка, это были жены Аттилы. Я слышала о том, что у него много жен. Когда мы проходили мимо них, они прекратили разговор и низко поклонились Эдеко.
За шатрами стояло жилище Аттилы, длинное деревянное строение в глубине большого двора. Возле входа располагались несколько верховых охранников. Когда мы подошли, один из них спешился, приоткрыл дверь и крикнул тем, кто находился внутри, что-то на наречии гуннов.
Эдеко втолкнул меня внутрь так грубо, что охранники рассмеялись. Испугавшись такой неожиданной перемены в его настроении, я оглянулась и к изумлению своему обнаружила, что Эдеко стоял навытяжку. Еще больше меня удивило, что, когда я повернулась обратно, в комнате никого не оказалось.
Воспользовавшись предоставленной мне возможностью, я стала рассматривать убранство: красивый уложенный досками пол, ковры на стенах и… золото. Золотые кубки, золотые подносы, золотые мечи, висевшие между ковров рядом с золотыми щитами. Никогда раньше я не видела столько золота. Я бросила взгляд на Эдеко. Он по-прежнему смотрел вперед, но губы его кривились в самодовольной усмешке. Я снова обратила взор к золотым изделиям. Меча войны, рядом с которым все это великолепие показалось бы простыми безделушками, здесь не было. Тогда я принялась разглядывать ковры, на которых в ярких цветах, в натуральную величину изображались мужчины: они охотились, воевали, маршировали, крались. Не все они оказались гуннами: большинство людей явно были римлянами. Судя по всему, это были трофеи, украденные из дворцов империи во время грабительских набегов Аттилы. В комнате стоял длинный стол, протянувшийся вдоль южной стены, и нескольких маленьких, сгруппированных вдоль западной стены. Все сиденья возле них были деревянными, кроме одного, походившего на удлиненное ложе со спинкой, полностью укрытое красным шелком. Оно находилось в центре комнаты и было обращено ко входу. Северную стену скрывал полог из бледного шелка, из чего я сделала вывод, что за ним должна располагаться спальня. Если Аттила в помещении, то он мог быть только там. И точно: полог встрепенулся, и спустя мгновение один его угол отошел в сторону.
Сначала показался меч. Будто впервые увидев его, я не смогла сдержать тихого вскрика. Сумев отвести от него взгляд, я воскликнула снова, потому что, посмотрев на лицо человека, державшего меч, я поняла, что оно мне знакомо. Я уже видела Аттилу раньше!
Широкая грудь, короткая бычья шея, большая бесформенная голова делали Аттилу похожим на всех гуннов сразу. Впрочем, даже среди гуннов он был очень низкого роста. Но самое главное отличие заключалось в его глазах. Глубоко посаженные, настолько темные, что радужка и зрачок почти сливались друг с другом, они вызывали у смотрящего в них странное ощущение. Было непонятно, куда направлен взгляд Аттилы. Этот непреодолимый зловещий взгляд неподвижных глаз, похожих на глаза мертвеца.
Он медленно двинулся вперед, затем остановился и развел руки в стороны. Эдеко церемонно сделал шаг вперед, чтобы Аттила мог заключить его в объятия. Тот хлопнул Эдеко по спине и опустил руки, после чего слуга тут же отошел от своего господина и произнес несколько слов на языке гуннов. Аттила скользнул взглядом в мою сторону. Потом вождь повернулся и направился в сторону покрытого красным ложа, на котором торжественно воссел. Затем он возложил меч себе на колени, вытянул руки вдоль подлокотников и устроил голову в нужном ему положении на спинке. Только после этого Эдеко заговорил снова. Аттила отвечал, не глядя на нас. У него был низкий голос, и, казалось, он аккуратно выбирал слова. Я же тем временем обратила внимание на то, что Аттила обходился без ювелирных украшений и одежду носил очень простую, хотя и сделанную отнюдь не из шкурок сурка.
— Поклонись, — произнес Эдеко.
Я поклонилась, но, судя по всему, не достаточно низко, потому что в это же мгновение Эдеко ударил меня по затылку так, что я упала на колени. Украдкой я взглянула на Аттилу, чтобы узнать, как он это воспримет, но никакой реакции не последовало. Он отвернул голову чуть в сторону и смотрел куда-то таким отсутствующим взглядом, что вполне мог оказаться спящим с открытыми глазами. В профиль он выглядел старше, где-то около сорока лет от роду. Так прошло несколько мгновений. Потом Аттила что-то тихо сказал Эдеко. Тот приказал мне:
— Теперь подойди поближе, чтобы он мог тебя рассмотреть.
Я проползла на коленях по полу, остро ощущая слабость и голод. Перед глазами стоял тот самый несъеденный кусочек хлеба, покрытый мухами, только сейчас он был для меня необычайно желанным и привлекательным. Я попыталась сесть на пятки, чтобы удержать равновесие, но Эдеко крикнул: «Не вставать с коленей!» — и я заставила себя остаться в коленопреклоненном положении, покачиваясь из стороны в сторону.
Мужчины довольно долго переговаривались, пока я стояла согбенной и всеми силами старалась не упасть. Наконец, Эдеко сказал:
— Аттила желает, чтобы ты знала: он с благодарностью принимает твой дар. Я поведал Аттиле, как меч попал в твои руки и как ты принесла его дней тридцать назад. Он считает тебя исключительно отважной женщиной. А теперь тебе позволено обратиться к Аттиле.
Всего тридцать дней назад? Не шестьдесят? Не сто? Несмотря на то, что я столько времени репетировала свою речь, сейчас я не в силах была думать ни о чем другом, кроме этих прошедших тридцати дней. Это невозможно!
— Я благодарна Аттиле за то, что он согласился меня увидеть, — произнесла я, заикаясь. Потом наклонила голову еще ниже и попыталась вспомнить, как и зачем здесь оказалась. — Для меня действительно большая честь предстать перед глазами такого великого человека. Теперь, когда я больше не под стражей, я бы почла за еще большую честь встретиться с ним вновь, чтобы послушать о подвигах, которые Аттила совершил благодаря моему дару! Я буду молиться о том, чтобы их случилось великое множество.
Я была довольна своей короткой речью, но никак не дрожащим и срывающимся голосом, которым я ее произнесла. Аттила слушал, не глядя на меня и не проявляя ни малейшего намека на заинтересованность. Не взглянул он и на Эдеко, пока тот переводил. Потом великий Аттила замолчал так надолго, что я решила: наша встреча закончена, и ответа мне не дождаться. Но тут взгляд его черных глаз метнулся на Эдеко. Аттила что-то произнес, поколебался и добавил что-то еще. Закончив говорить, он отвернулся от меня так, что я увидела его ухо и ритуальный шрам. Эдеко перевел:
— Аттила с сожалением говорит тебе о том, что ты все еще находишься под стражей, но…
— Этого не может быть! Я не вернусь назад? — вскрикнула я в отчаянии.
— Но, — продолжил Эдеко, — в знак благодарности за твой дар ты получишь от нашего народа все, в чем нуждаешься, — любую еду и одежду.
— Нашего  народа? — Я метнула в него горящий взгляд.
Эдеко быстро перевел дыхание и продолжил:
— Тебе позволено регулярно мыться. Ты получишь столько вина, сколько пожелаешь. Я сам стану навещать тебя, чтобы убедиться в том, что ты ни в чем не нуждаешься. Аттила будет посылать за тобой. Так он решил твою судьбу.
Я поднялась на ноги. Эдеко снова надавил мне на плечо, но на этот раз я отказалась подчиниться.
— Решил мою судьбу? — воскликнула я, глядя на Аттилу, отчаянно желая заглянуть в его глаза. — Значит, так со мной будут обращаться? Как с животным?
Аттила оставался неподвижным. Эдеко рассмеялся.
— Ты же сказала, что выросла в пещерах. Значит, тебе привычно жить подобно животному.
Мне понадобилось время, чтобы понять, о чем он говорит.
— Да, я спала в пещерах, — горько сказала я. — Но дни я проводила за их пределами. Я могла приходить и уходить, когда мне заблагорассудится. Мы, гауты , ценим свою свободу.
Улыбка сошла с лица Эдеко.
— Нет такой вещи, как свобода, женщина, — зло бросил он. — Мы свободны лишь в выборе своих ограничений.
— Тогда позвольте мне самой выбрать их для себя. Отпустите меня.
— Ты никогда отсюда не уйдешь.
Я глянула на Аттилу, который по-прежнему сидел, не шелохнувшись.
— Тогда пусть Аттила лишит меня жизни. Скажи ему, что я буду счастлива, если он позволит драгоценному мечу сначала окунуться в кровь женщины, которая подарила его.
Эдеко рассмеялся и перевел мои слова. По-прежнему не поворачивая головы, Аттила усмехнулся. Их веселье повергло меня в настоящую ярость. Моя рука метнулась к мечу войны. В тот момент я уже была готова убить себя, но Аттила положил руку на эфес меча. Его пальцы лениво охватили рукоять, будто он просто хотел поправить его на коленях. В тот же самый момент Эдеко схватил меня за плечи и оттащил на шаг назад. Аттила зевнул, потом что-то сказал Эдеко. Тот перевел:
— Аттила понимает то положение, в котором ты оказалась, но не желает, чтобы что-то произошло с женщиной, которая принесла ему дар богов. Он призовет тебя к себе через некоторое время, но твое поведение сейчас вынуждает его закончить встречу.
Когда Эдеко повернулся к двери, я бросила последний взгляд на Аттилу. Он сидел, скрестив ноги и закрыв глаза. На его губах играла легкая усмешка.
Мы вышли наружу, Эдеко взял меня под локоть, но я вывернулась, и некоторое время мы брели в молчании. Добравшись до своей хижины, я вступила в нее со словами:
— Переселите меня в город. Я не буду ни с кем беседовать, даю слово. Спроси женщин, которые приходили ко мне каждый день, принося еду, — я ни разу не пыталась заговорить с ними. За все это время я не произнесла ни слова.
К моему огромному облегчению, Эдеко вошел в хижину следом за мной.
— Это невозможно, — сказал он.
Его голос сейчас казался нежным, как и его рука, когда он пытался взять меня за локоть. В неожиданном порыве я схватила его ладонь, хотя и чувствовала, что он противится этому.
— Что я сделала? — воскликнула я. — Какое преступление совершила? Ты не должен бросать меня здесь в одиночестве!
Мой взгляд упал вниз. Пока меня не было, сюда принесли еду. Настоящую еду, много мяса, хлеба, сыра, фруктов и кувшин с вином. Теперь я разрывалась между желанием задержать Эдеко — как бы я его ни ненавидела, я не вынесла бы еще одного дня или ночи в полном одиночестве — и голодом. Я ослабила хватку на руке Эдеко, и она быстро выскользнула у меня из пальцев.
— Я не могу так жить, — пробормотала я, все еще глядя на тарелки с едой. И снова я задалась вопросом, не мог ли Эдеко оказаться в Вормсе, когда убивали бургундов. Ему было тогда, но меньшей мере, лет тринадцать, в этом возрасте уже становятся воинами, а воин должен принимать участие во всех битвах. Я опустилась на колени со словами: — Я должна поесть.
Подняв глаза, я увидела, что Эдеко уже удалился.

3

— Однажды пастух, живший за пределами города, подошел к воротам и стал умолять о встрече с Аттилой. Аттила согласился, и пастух рассказал ему, как утром заметил, что одна из его телок захромала.
Услышав это, я вздрогнула от неожиданности. В тот вечер я сидела, скрестив ноги, в центре темной хижины — в одиночестве и тишине. И вдруг до меня донеслась чья-то речь, а затем Эдеко приоткрыл входную завесу. Сначала я подумала, что это мое воображение играет в новые игры, но Эдеко держал лампу, и, какими бы бессмысленными ни казались его слова, свет лампы был отнюдь не призрачным. Эдеко вошел, поставил светильник на пол и сел.
— Присмотревшись внимательнее, пастух увидел, что телка поранила переднюю ногу, — продолжил Эдеко. — След крови уходил далеко, к верхним лугам. Пастух полдня двигался по этому следу, пока тот не привел его к густым травам близ городских ворот. Там пастух нашел меч, торчавший из земли — виднелись лишь рукоять и часть лезвия. Он удивился тому, как такая вещь могла остаться незамеченной возле самих ворог. Решив выдернуть меч из земли, пастух поразился снова, потому что, едва он коснулся рукояти, его обожгло пламя, вырвавшееся из нее. И тогда он понял, что на меч наложено заклятье, и предназначается он тому, чей дворец скрывается за ворогами.
Аттила выехал тотчас же, взяв с собой пастуха и одного из своих военачальников. Когда они добрались до того места, где меч словно рос из земли, Аттила приказал военачальнику достать его и принести. Но, так же как и пастух, военачальник, протянув руку к мечу, был обожжен пламенем. Тогда Аттила спешился и сам пошел за мечом, в то время как пастух с военачальником с волнением наблюдали за ним, опасаясь, что огонь повредит руку их драгоценного вождя. Меч действительно начал гореть и светиться, но когда Аттила к нему потянулся, языки пламени уменьшились. А когда пальцы Аттилы сомкнулись на рукояти, огонь и вовсе угас. И Аттила понял, что возлюбили его боги и послали ему дар, чтобы подтолкнуть навстречу судьбе, о которой он до этого дня мог только мечтать.
Эдеко сложил руки и улыбнулся. Разум мой еще не окреп, но пока Эдеко рассказывал мне эту историю, я осознала, что она означает. Я потянулась за рукой Эдеко — тот пребывал в хорошем расположении духа и не стал противиться — и перевернула ладонью вверх. Я увидела ожоги.
— А что случилось с охранником, который заглянул в эту хижину, когда я поведала тебе настоящую историю появления меча? — спросила я.
— Бедняга случайно погиб, — ответил Эдеко.
Я отпустила его руку.
— Я готов сжечь себя заживо, если того пожелает Аттила, — прошептал он и стал внимательно вглядываться в мои глаза, будто бы искал в них реакции на свои слова. Поскольку я не проявила никаких эмоций, Эдеко решил, что я их тщательно скрываю.
— Я знаю, ты в ужасе, — громко воскликнул он. — Понимаю, этот франк значил для тебя очень многое. Но самые важные детали соответствуют правде. Меч действительно создан богами. И нашел он дорогу к Аттиле именно потому, что он избран.
— Это так, — заставила я себя произнести. — Только бог, создавший этот меч, был гаутом, а не гунном!
Теперь, когда он заставил меня принять вызов, Эдеко расслабился.
— Бог гаутов, бог гуннов, бог римлян… Да какая между ними разница!
— Разве у гуннов есть боги? Никогда бы не подумала.
Эдеко наклонился вперед.
— У гуннов не было богов до появления меча войны. А теперь он у них есть, и Аттила — его земное воплощение.
— Земное воплощение? Ты хочешь сказать, что Аттила считает себя богом во плоти человека?
— Да, в некотором роде. — Эдеко задумался, — Или, скорее, как римский бог, христианский, про которого сказано, что он послал сына на землю проповедовать свое слово.
— И что же это за бог? — спросила я.
Эдеко рассмеялся и глянул в сторону входа, будто хотел удостовериться, что нас никто не подслушивает.
— Я сам мало о нем знаю, кроме того, что его сын был слаб и, находясь на земле, не стал противиться, когда народ решил его убить. — Он снова засмеялся. — Теперь я понимаю, что ошибся, сравнивая с ним Аттилу. Во всяком случае, это большая удача, что Аттила верит, будто меч войны создан богами и послан лично ему.
— Почему?
— Как почему? Иначе он бы давно приказал тебя убить. А так он верит, что боги не зря избрали тебя для того, чтобы принести ему меч. И пока он не поймет, в чем смысл их выбора, ты будешь в безопасности. Ты у нас одна из самых уважаемых пленниц. Других — а их множество — содержат в восточной части города. Их морят голодом и постоянно бьют. Мало того, Ильдико, если бы ты не совершила ошибку, рассказав мне о мече войны, то жила бы в шелковом шатре во дворе Аттилы и стала одной из его жен.
— Почему же это ошибка?
Эдеко от души рассмеялся.
— Неужели ты и вправду думала, что Аттила повторит твой рассказ об обретении меча перед своей многочисленной армией? Конечно, этот меч — нечто удивительное. И все, кто его видел, ощущали его притягательную силу. Но… Ты действительно надеялась, что Аттила поведает, как получил меч от безродной гаутки, которая украла его у бургундов, похитивших его у франка?! А то г забрал меч у дракона, который выкрал его у богов? Аттила с тем же успехом мог назвать его даром от римлян, женщина!
— Римляне постоянно присылают ему дары, ты сам мне об этом говорил…
— Да, но не те дары, которые обладают силой, способной победить римлян.
— Понятно, — сказала я, все еще недоумевая.
— Видишь ли, Ильдико, — продолжил Эдеко, — когда ты все это мне рассказывала, то ясно дала понять, что ни за что на свете не допустишь, чтобы твоего франка лишили славы. А мы ведь не можем позволить себе такую роскошь, как две версии одной легенды?
Я покачала головой.
— Тогда передай Аттиле, что я готова на сделку. Пусть говорит о мече все, что считает нужным, но он должен отпустить меня.
— Аттила не станет так рисковать. У него великие планы на меч, подаренный ему богами…
— Это я подарила ему меч.
Эдеко рассмеялся и погрозил пальцем.
— Вот видишь! Ты все еще упорствуешь!
— Я только хотела сказать…
Его лицо неожиданно стало жестким.
— Я знаю, что ты хотела сказать.
— Но ты должен сообщить ему… — стала умолять я.
— Я ничего не буду говорить Аттиле. — Эдеко встал.
К ужасу своему я поняла, что гораздо больше расстроена тем, что он уходит, нежели появлением новой легенды о том, как Аттила обрел меч войны. Визит Эдеко с новостью о выдумке Аттилы стал первым событием за долгое время. До этого моя жизнь состояла из трапез, звуков шагов охраны и забытья, урывками подаренного мне сном, поэтому я больше не понимала, когда заканчивался один день и начинался другой.
— Останься, пожалуйста, — попросила я.
Эдеко посмотрел на меня сверху вниз. На его лице расцвела улыбка, и он снова сел. Я же отвернулась, потому что мне стало стыдно: я умоляла врага о снисхождении. Но потом вспомнила, что пришла в Паннонию для того, чтобы обмануть врага именно таким образом. Я так долго жила в одиночестве и темноте, что эта мысль застала меня врасплох. Но я заставила себя сосредоточиться и быстро придумала, чем объяснить необходимость нашей беседы.
— Скажи, а эту легенду будут петь во дворце Аттилы вместе со всеми остальными? — спросила я.
— Петь? Как это? — Эдеко выглядел раздраженным.
Я была потрясена.
— Неужели гунны не поют о своих предках? О войнах, в которых они сражались? О своем пути, о преодолении преград, с самого начала начал?
Эдеко пожал плечами.
— У нас есть лишь одна песня — восхваление Аттилы.
— Я подумала о других народах… — начала я.
— Гунны были кочевниками, пока не пришли в Паннонию, — перебил меня Эдеко. — Кому интересно слушать песню об этом?
— Что ты, Эдеко! — воскликнула я. — Гунны многого себя лишают! Послушать песни о предках, которые поются в твою честь… Мой брат Гуннар… — Я успела оборвать себя на полуслове, пристально посмотрев на Эдеко. Тот кивнул, глядя перед собой почти отсутствующим взглядом. Потом улыбнулся.
— Правда, Гуннар не был мне настоящим братом, — торопливо продолжила я. — Мои родные братья мертвы, как я тебе и рассказывала. Я их почти не помню… Гуннар так хорошо пел о том, как гауты пришли в свои земли с севера! Он — сын предводителя племени, в котором я прожила дольше всего. Кем же они были? Вандалами? Аланами? О, боги, я уже и не помню!
Эдеко взмахом руки приказал мне замолчать. Я заметила хитрую улыбку на его лице.
— Не можешь вспомнить название племени, Ильдико? Удивительно, что ты помнишь мужчину, но забыла, из какого рода он происходит. Кроме того, наверняка ты была очень близка с этим Гуннаром, раз назвала его братом.
Я подалась вперед и, заставив себя улыбнуться, схватила руку Эдеко.
— Ох, Эдеко, это случилось так много лет назад! Память выделывает странные трюки с давними воспоминаниями, делая одни ярче, а другие стирая напрочь. А что касается брата Гуннара… Поверь, в землях гаутов часто так называют хорошего друга. — Неожиданно мне пришло в голову, что, держа Эдеко за руку, я как будто умоляла его поверить мне. Я тут же отпустила гаута.
Он улыбнулся, взял светильник, поднялся и вышел.

* * *

Я так много думала о допущенной мною ошибке, что впала в жуткое отчаяние. Но постепенно я поняла, что подведу себя и своих братьев, если не найду способа изменить свое положение. Аттила получил меч вместе с проклятьем, и мне оставалось лишь быть настороже и ждать.
Я обложила шкурами стены своей хижины, потому что ночи становились холоднее, и стала вспоминать разговор с Эдеко во время нашей последней встречи. В конце концов я убедила себя: тот факт, что я открыла имя брата, уже не важен. А еще мне пришлось признать, что я желаю общества своего врага, и простить себя за это. Наша последняя встреча плохо закончилась, но зато мой разум ожил, наполнившись воспоминаниями и размышлениями о будущем. Теперь меня уже мало беспокоило, что мне запрещено выходить из хижины. Я жила в предвкушении того дня, когда смогу открыть миру правду о мече войны. Аттила оценил это проклятое оружие и собирался пустить его в ход, и меня интересовало только, как долго мне еще осталось ждать. Меч сделает Аттилу безрассудным и жадным, а это положит начало его концу.
Вероятно, я смогла думать о будущем в новом свете потому, что в моей хижине появился огонь? Уходя, Эдеко забрал с собой светильник, но, заметив, что я не сводила с него глаз, приказал принести мне лампу вместе с завтраком на следующее утро. Моя пища, как и обещал Аттила, радовала обилием и разнообразием. Римское вино, которое я полюбила за снотворный эффект, тоже приносили регулярно. В сопровождении Эдеко я теперь часто посещала купальню.
Постепенно у нас сложился молчаливый ритуал. Эдеко приходил за мной к хижине, и мы отправлялись к купальне. Эдеко ехал верхом, а я шла перед ним с опущенной головой, как в моем представлении и должен был идти смиренный пленник. Затем, в купальне, возможно в благодарность за мое послушание, Эдеко отворачивался и изображал озабоченность какими-то важными размышлениями. А еще он иногда приходил по вечерам в мою хижину, чтобы убедиться том, что я ни в чем не нуждаюсь.
Я полагала, что его доброта вызвана только желанием выудить из меня побольше сведений. Но шли дни, и я стала замечать, что Эдеко приятно проводить со мной время. Тогда я решила воспользоваться его благосклонностью.
Поначалу наши разговоры походили на поединки: Эдеко пытался выяснить цель моего появления в Паннонии. Я же старалась вернуть беседу к Аттиле и мечу войны, потому что отчаянно ждала любых известий о начале действия проклятья. Однако поняв, что Эдеко не собирается ничего говорить мне об Аттиле, и чем тот занимается в настоящее время, я стала выспрашивать о прошлом великого вождя.
К тому времени Эдеко уже надоело задавать вопросы, и он с удовольствием рассказывал о подвигах Аттилы. Я же научилась изображать восторг и восхищение, правда, не больше, чем пристало женщине в моем положении. Я ждала, что когда-нибудь Эдеко совершит ту же ошибку, которую в свое время допустила я: поведает мне больше, чем намеревался. Поскольку Эдеко никогда не упоминал Гуннара, я постепенно перестала бояться, что он снова вспомнит о моем брате, особенно когда заметила, как легко он увлекается рассказами о себе.
Эдеко был одним из троих личных охранников Аттилы. Другие двое — Берик, гунн, и римлянин Орест. Узнав о том, что Аттила выбрал себе в приближенных гунна, гаута и римлянина, я не могла не подивиться его хитрости. Конечно, он опасался неповиновения и, выбрав своими приближенными представителей каждого народа, со стороны которого возможны неприятности, надеялся их избежать.
Эдеко родился в племени скирийцев, которые подобно многим остготам попали во власть гуннов еще в те времена, когда гунны только появились в Паннонии. Став подданными гуннов, скирийцы быстро переняли их обычаи, например, уродовали лица своих сыновей, чтобы те с младых ногтей учились терпеть боль. Как и другие племена гаутов, скирийцы были прекрасными земледельцами. Поскольку сами гунны не умели возделывать землю и не имели ни малейшего желания осваивать это занятие, скирийцы и остготы взяли на себя снабжение гуннов продуктами питания, а также шерстью и, разумеется, молодыми мужчинами для пополнения рядов гуннской армии.
Большая часть скирийцев брала в жены гуннок, чтобы доказать свою преданность Аттиле, но Эдеко, который хвастался тем, что в его верности никто никогда не сомневался, дерзнул полюбить представительницу собственного племени. Это произошло, когда он был очень молод, служил в армии гуннов, но еще не стал личным телохранителем Аттилы. Его молодая жена родила двух сыновей, Хамафа и Одоакра.
Сразу же после рождения Одоакра скирийцы подняли восстание, и жену Эдеко, не принимавшую в нем участия, случайно убили, когда гунны усмиряли скирийцев. Чтобы утешить Эдеко после такой чудовищной ошибки, Руа, являвшийся в то время вождем гуннов, взял его в личные телохранители. И Эдеко был удовлетворен.
После смерти Руа его племянники, Бледа и Аттила, оставили Эдеко на службе. Гаут очень нравился Аттиле, и после смерти Бледы (я не смогла заставить Эдеко признать, что Аттила сам убил Бледу, о чем слышала дома, в бургундских землях) он стал охранником нового вождя. Это Эдеко убедил Аттилу в том, что, в отличие от других вождей, его имя останется в истории навечно. И в награду за любовь и преданность Аттила был добр к Эдеко, щедро одарил его золотом и назначил вторым по старшинству среди своих людей. Только гунн Онегиз стоял выше его.
Я узнала много интересного о женах и детях Аттилы, вернее, о его сыновьях, потому что дочерей Аттила приказывал убивать сразу же после рождения. Жен, приносивших больше одной девочки, тоже убивали, или, если Аттила проявлял благосклонность, отправляли прочь, влачить дни за стенами города. Эдеко обязан ежедневно обходить шелковые шатры жен Аттилы и выбирать, с кем вождь проведет ночь. Сам властелин не имел права сделать этот выбор. Поскольку у жен Аттилы не было иных дел, кроме приготовления к встрече с их общим мужем, они все горели желанием стать избранными и терзались завистью и ревностью.
Сыновья Аттилы тоже снедаемы ревностью, причем настолько, что вождю гуннов пришлось назначить специального охранника, чтобы не дать им поубивать друг друга. Но среди сыновей был лишь один, Эрнак, чья гибель действительно огорчила бы Аттилу. Если верить словам любимого предсказателя Аттилы, после смерти великого вождя может настать время, когда гунны ослабнут и лишь Эрнак будет знать, как укрепить их. Поэтому к Эрнаку был приставлен личный телохранитель для защиты от собственных братьев.
Однажды, когда Эдеко сопровождал меня к купальне, я воспользовалась этой информацией. Проходя через город, мы увидели группу мальчиков, гуннов и гаутов, которые забавлялись, мучая беднягу сурка, потерявшего нору. Дети, держа в руках палки, окружили несчастного зверька и не давали ему выбраться из круга. Недалеко от мальчиков стоял верховой охранник, который наблюдал за происходящим. Эдеко дотронулся хлыстом до моего плеча и громко велел остановиться. Затем, наклонившись ко мне, прошептал:
— Догадаешься, кто этих детей возлюбленный сын Аттилы, Эрнак?
— Это очень просто, — ответила я. — Тот, с кого охранник не сводит глаз. — И мы оба посмотрели на Эрнака. Мальчик вошел в центр круга и, судя по всему, пытался насадить сурка на свою палку, как на вертел.
— Наверное, я слишком много тебе рассказал, — задумчиво произнес Эдеко.
Я набралась смелости и взглянула на него. Эдеко улыбался. Затем он тронул лошадь, намереваясь продолжить путь, но неведомая сила заставила меня воскликнуть:
— Тогда, может быть, ты не станешь возражать, если я тоже расскажу тебе больше, чем ты должен знать. Среди этих мальчиков есть тот, кому предначертана великая судьба, но это не Эрнак. — Не дожидаясь, пока он отреагирует на мои слова, я показала пальцем. — Видишь вон этого? Высокого, того, что стоит немного в стороне от остальных, вроде бы желает присоединиться к ним, но в то же время испытывает отвращение к ненужному насилию?
Взгляд Эдеко стал жестче. Я поторопилась продолжить.
— Я видела его лицо. Видела, каким он станет через несколько лет, — в огне моего светильника. Он вел за собой людей, но эти люди не были гуннами. Они были гаутами. Когда я поняла, что они отправились в поход на Римскую империю, видение стало размытым, и я не смогла больше ничего узнать.
Эдеко бросил на меня косой взгляд и даже приподнял руку, отпустив поводья, но вдруг замер, а его взгляд соскользнул на что-то за моей спиной и стал рассеянным. Наконец, он дотронулся кнутом до моей спины и крикнул:
— Пошевеливайся, женщина!
Я знала, что мальчик, о котором я рассказывала, — сын Эдеко, Одоакр. За несколько дней до этого мальчишки играли возле моей хижины. Я слышала, как они смеялись и звали друг друга по именам. Поскольку никто из жителей города не забирался так далеко, я подобралась к завесе и выглянула наружу. Мой охранник как раз отъехал, чтобы сделать выговор сорванцам, поэтому у меня появилась пара мгновений для наблюдения. Мальчишки, увидев подъезжавшего к ним охранника, тут же бросились врассыпную. Лишь один из них, гунн, остался и крикнул: «Одоакр!» Тут же из-за бугра между моей хижиной и оградой показалась еще одна голова, и я поняла, что это и есть сын Эдеко. Мальчик-гунн побежал к охраннику, на ходу придумывая объяснение своим проделкам. Заметив же, что Одоакр уже убрался с холма, он резко оборвал свои оправдания и помчался следом за другом.
Тогда я не придала значения этому открытию, лишь подумала, что надо как-нибудь при случае обмолвиться Эдеко, что нахожу его мальчика очень пригожим, — чтобы польстить отцу. Лишь теперь, когда мы остановились, чтобы посмотреть на Эрнака, я поняла, что могу с большей пользой применить свои знания. Но мне и в голову не приходило, как именно это следует сделать — слова сами сорвались у меня с языка. Казалось, что мое пророчество было истинным и само пришло ко мне, как это и бывает с теми, кто обладает Даром. Я осталась очень собой довольна. С момента первой встречи с Эдеко я больше ни разу не называла себя валькирией, поскольку боялась, что подобное заявление в устах истощенной женщины вызовет у него лишь смех. Но теперь я стала сильной. Удовольствие, которое Эдеко испытывал в моей компании, вселяло в меня надежду. Может быть, он еще поведает мне нечто, чем я смогу воспользоваться для достижения цели. Постоянная потребность Эдеко доказывать свою любовь к Аттиле в разговоре со мной выглядела странной. Здесь было какое-то несоответствие, в котором я угадывала глубоко спрятанную верность гаута своему народу. Я решила убедить Эдеко, будто влюблена в него, — для того, чтобы в один прекрасный день это принесло пользу моему народу. Почему бы не допустить, что и Эдеко изображает преданность Аттиле, чтобы однажды это принесло пользу ему самому и его сыновьям? Мы свободны лишь в выборе своих ограничений, — так он сказал. Его реакция на мое спонтанное пророчество, его отстраненный взгляд, сведенные брови и жесткий взгляд, — все говорило о том, что Эдеко не станет отказываться от лучшей судьбы. В моих словах таилась измена интересам Аттилы, но Эдеко не наказал меня за них. А это уже было изменой Аттиле.'

* * *

Однажды вечером Эдеко пришел ко мне в особенно хорошем настроении. И я дерзнула попросить, чтобы он научил меня нескольким словам на наречии гуннов. Хотя бы тем из них, которые позволят поблагодарить женщин, помогавших мне и приносивших еду. Сначала Эдеко посмотрел на меня с подозрением, но я рассмеялась и воскликнула:
— Эдеко, разве плохо, если я выучу пару слов благодарности, которые и сказать-то смогу только женщинам? Мне порой хочется перекинуться словом со служанками в купальне. Но у меня нет желания овладеть языком полностью. Да и способностей к этому не имеется!
— Ладно, но только пара слов, не больше! — сказал Эдеко.
Он научил меня использовать «пожалуйста», «спасибо» и некоторые приветствия. Но с тех пор, если я в ходе беседы спрашивала его о том, как будет на языке гуннов то или иное слово, Эдеко не отвечал мне отказом. Я повторяла за ним слово, которое он произносил, и быстро возвращала разговор в прежнее русло. После ухода Эдеко я повторяла новые слова, до тех пор, пока они не врезались в мою память, где хранилось все, что я узнала от Эдеко.
Все эти сведения дожидались своего момента в будущем. Но когда этот момент настанет — мне было неизвестно.
От Эдеко я узнала, что у римлян имелся свой письменный язык, который они использовали не как мы руны, для наведения заклятий и изменения хода событий, а просто для того, чтобы описывать то, что произошло. В тот вечер, когда он мне об этом рассказал, было ужасно холодно. Мы поделили пополам шкуры, лежавшие в моей хижине, и по очереди грели руки над лампой. Мы говорили о римском вине и о его согревающих свойствах, и вдруг Эдеко сказал:
— Дело в том, Ильдико, что римляне обладают массой умений, которые были бы весьма полезны нам, гуннам.
— Да, строительство, законы… — перебила я его.
— И письмо. — Увидев по моему лицу, что я не понимаю, о чем идет речь, он рассмеялся и стал объяснять.
Сначала это меня не заинтересовало, особенно когда Эдеко признался, что римские письмена не содержали в себе никакой магической силы. Но он, казалось, был полон решимости убедить меня в важности этого мастерства.
— Сама подумай, Ильдико, — восклицал он. — Ты как-то говорила о песнях и легендах племени, которые поются для того, чтобы почтить память предков. Но если племя пропадет с лица земли, — случится мор, голод или война — эти песни исчезнут вместе с ним. Записанная же песня останется надолго и переживет тех, кто ее создал. И если пламя не уничтожит пергамент, то нашедшие песню потомки смогут прочесть ее и снова спеть.
Я засмеялась.
— Кому понадобится искать такую вещь среди останков?
— Наверное, никому. Я привел песню только как пример. Письменность полезна еще по многим другим причинам.
— Чем, расскажи.
— Расскажу, моя невежественная подруга. — Глаза Эдеко блеснули. Он опустил взгляд и какое-то время рассматривал руки в свете лампы. — Вот, например, законы. Римляне записывают все свои законы.
— И чем это лучше устных законов?
— Ты никогда не сталкивалась с ситуацией, когда человек утверждает, что никогда не слышал о каком-то законе? Если же закон записан, всякий человек, умеющий читать, не смеет заявлять о своем неведении.
— А еще?
Эдеко задумался, потом снова посмотрел на меня.
— Они записывают, какое у кого имущество, сколько золотых монет… Их старейшины спрашивают каждого жителя, чем тот владеет, и заносят это в свои книги. Потом, когда приходит время собирать налоги, они точно знают, сколько должны получить. А письма! Рассылать записанные сообщения очень удобно.
Я снова засмеялась.
— Там, откуда я родом, сообщения тоже распространяются легко. Для этого нужен лишь хороший наездник да быстрая лошадь.
Эдеко пригрозил мне пальцем.
— Да, но ты кое о чем забываешь. Представь, что у меня есть послание, предназначенное лишь для ушей Аттилы.
— Почему тебе тогда не отправиться к нему самому?
— Допустим, я не могу этого сделать. Скажем, что-то вынуждает меня остаться там, где я нахожусь. Если бы я умел писать, то записал бы свое послание на свитке и закрепил бы его печатью. Когда Аттила получит свиток с неповрежденной печатью, то он будет уверен в том, что никто мое послание не читал.
Теперь эта тема меня заинтересовала.
— Расскажи еще, — попросила я.
Эдеко приподнял бровь.
— Ты встречала человека, чьи мысли были важнее, чем мысли других людей? Такого человека, который влиял бы на других своим знанием и мудростью?
Я подумала о дяде Сигурда, Грипнере.
— Да, — осторожно ответила я.
— Когда такой человек умирает, его мысли и мудрость умирают вместе с ним.
— Если только не будут записаны, я поняла.
— И это еще не все. Римляне готовят свои речи, записывая их перед тем, как произнести. Таким образом, они ни о чем не забывают сказать, говорят красиво и точно. Они даже в любви признаются письменно, во всяком случае, те из них, что страдают от стеснительности и говорить о любви не в силах, потому что краснеют и теряют дар речи. — Эдеко покачал головой. — Письменность дает римлянам так много, что, может быть, я могу что-то и упустить. Например, они записывают рождение и смерть, браки и наследников.
— Как ты обо всем этом узнал? Расскажи мне.
Эдеко рассмеялся.
— Ну, письменность не такая уж и редкость, как тебе кажется. На земле много народов, которые пользуются этим мастерством, подобно римлянам. Например, гауты.
— Я ни с чем подобным не встречалась. А Аттила умеет писать?
— Этому мастерству сложно и долго учиться. У Аттилы нет на это ни времени, ни нужды. В стенах его города живет достаточно людей, способных сделать это для него. Например, есть один епископ, который…
— Епископ?
— Да, человек, который утверждает, что знаком с богами.
— Продолжай.
— Этот епископ как-то пришел в Паннонию, чтобы разграбить могилы гуннов и похитить их сокровища. Аттила поймал его и собирался уже убить, но передумал. Враги иногда бывают куда более полезны, чем друзья, Ильдико. Аттила заключил с ним сделку. Он отпустил епископа, взяв с него обещание открыть ворота родного города, когда Аттила подойдет с войском. И тогда у Аттилы не только появился повод нарушить границы римлян, но и уверенность в собственной победе. Он взял город, много золота, много пленных и епископа, в качестве благодарности за сдержанное слово. Аттила оказал ему милосердие, потому что римляне могли бы растерзать епископа, узнав, что именно он открыл ворота врагу. Теперь этот епископ — один из самых доверенных писарей Аттилы. Есть и другие, некоторые пришли из далеких земель, умоляя, чтобы им позволили стать писарями Аттилы.
— Неужели Аттиле так много нужно записать?
— Разумеется! Такой великий человек, как Аттила, говорит множество вещей, которые необходимо записывать. Он рассылает свои требования в Западную империю. Посылает им имена людей, которых захватил, и дает возможность решить, сколько золота они готовы уплатить за них в качестве выкупа. Записываются даже его сны, потому что оказывают большое влияние на решения, которые он принимает. — Эдеко взмахнул рукой. — Ну и все остальное — тоже.
— Понятно, — сказала я.
Когда Эдеко ушел, я сидела, дрожа от холода и размышляя о том, каким полезным для меня могло бы оказаться это мастерство. Несколько следующих дней я только и делала, что представляла себе, как научилась писать, а потом использовала свое умение, чтобы рассказать правдивую историю о мече войны. В этих мечтах я сочиняла историю Сигурда снова и снова, изменяя лишь слова, чтобы точнее описать отвагу героя и его падение. Эта мысль настолько захватила меня, что все мои силы уходили на то, чтобы удержаться от разговора об этом с Эдеко.
Однако во время своих следующих визитов он не мог не заметить, как заинтересовала меня сама идея письменности, поэтому однажды вечером принес мне образец — символы, записанные на свитке из шкуры.
Эдеко по обыкновению вошел молча. С серьезным и важным выражением лица он протянул мне свиток. Я впилась глазами в то, что он держал в руках, и встала, чтобы принять его дар. Затем быстро развернула свиток, и перед моими глазами предстали красивые округлые символы, о которых рассказывал Эдеко. Они были начертаны чернилами фиолетового цвета. Я так внимательно и долго рассматривала свиток, что напрочь забыла о присутствии Эдеко. Опомнившись, я подняла на него глаза и, к своему изумлению, увидела, что он разглядывает мое лицо так же пристально, как я — свиток.
Я пришла в ужас от выражения нежности в его глазах.
— Что здесь записано? — спросила я.
— Сон, — тихо сказал он.
— Сон Аттилы? Откуда он у тебя?
Его глаза словно источали нежность.
— Спустя некоторое время Аттила проверяет свитки и оставляет лишь те, которые считает важными для своего будущего. Остальные записи сжигаются. Этот свиток я взял из отложенных для сожжения. Можешь оставить его себе.
Он стоял совсем близко. Так близко, что я слышала его дыхание, и если бы не свиток, то он подошел бы еще ближе. Мне стало страшно.
— А Аттила знает, что ты его взял?
— Какая ему разница? Свиток выбросили за ненадобностью.
Я прикусила язык. Мне уже представлялось, как по ночам, когда ко мне мало кто мог прийти, я бесконечно долго переписываю символы палкой на земляном полу. Пальцы мои, истосковавшиеся по занятию, теперь горели от нетерпения.
— А если свиток увидит здесь одна из служанок? Я беспокоюсь, Эдеко. Ведь сон — это личная тайна каждого. Я очень благодарна тебе за то, что ты его принес и позволил своими глазами увидеть чудо, о котором так много рассказывал, но если кто-нибудь найдет этот свиток в моей хижине… скажем, когда мы уйдем в купальню… не истолкуют ли это так, будто мы?..
Внезапно взгляд Эдеко стал тяжелым.
— Сговорились? — закончил он за меня.
Эдеко вырвал свиток у меня из рук и стал быстро его сворачивать. Он уже повернулся, чтобы уйти, когда я схватила его за плечо.
— Я всего лишь беспокоюсь о тебе, — взмолилась я.
— Ты думаешь, Аттила, ни разу не усомнившись в моей преданности, сочтет меня способным на подобное? На сговор с тобой, женщиной из гаутов?
— Нет, я так не думаю. Я только представила, как это может выглядеть со стороны…
— Хватит! — крикнул он.
Его крик словно застыл в воздухе. Я сняла руку с плеча Эдеко и молча смотрела на покрывавшие его шею легкие завитки волос, чей цвет так походил на цвет моих собственных.
Момент был упущен. Теперь я слышала только, как охранник ездил взад-вперед перед моей хижиной. Мне подумалось, что, может, мне стоило попросить у Эдеко прощения и принять свиток, потому что я желала этого всем сердцем. Но не успела я решить, надо ли так поступать, как Эдеко снова повернулся ко мне, и в следующее мгновение я оказалась в его объятиях. Как же я была поражена, когда поняла, что глаза мои наполнены слезами. Он крепко прижимал меня к себе, касаясь губами моей шеи, и я ощутила волну давно забытого чувства.
И тут же перед моим взором предстали лица чех, кого я любила, моих родных. Я видела их так ясно, будто они находились прямо передо мной.
Я была ошеломлена и потрясена тем, какую страсть пробудило во мне объятие моего врага.
Эдеко заговорил, но в оглушительном хороводе собственных мыслей и чувств я не слышала его. Когда лица любимых растаяли, я попросила Эдеко повторить то, что он сказал. Он отстранился.
— Я сказал… Ильдико, умей я писать, начертал бы в свитке то, что отказывается произносить мой язык.
Он выпустил меня из объятий прежде, чем я успела ответить. На лице Эдеко я заметила то же выражение полуиспуга, которое видела у его сына, когда тот выглянул из-за холма. Эдеко коснулся пальцами моей шеи, задержав их под подбородком. Затем резко убрал руку, сжав пальцы в кулак, и вышел в ночь.

Сабаудия

4

Мы находились в Сабаудии почти целый год, когда туда прибыли франки. Они стали нашими первыми гостями за все это время. В Вормсе, до нашествия, к нам приезжало много гостей. Дом моего дядюшки был открыт для многих королей. Но после нападения крепость бургундов превратилась в руины, а мертвых в нашем роду стало настолько больше, чем живых, что у нас недоставало ни сердечных сил, ни крепких рук, чтобы всех похоронить надлежащим образом. И большинство наших гостей, королей и знатных вельмож, отправилось со своими сказаниями и подарками в другое место.
Мы их за это не осуждали. Если бы они поступили иначе, то осознанно сделали бы шаг навстречу смерти. Римляне использовали нас, чтобы преподать урок всем племенам гаутов. Покорив нас, они надеялись держать остальные племена в повиновении. Поэтому, лишь избегая нас, наши братья гауты могли показать римлянам, что жестокий урок усвоен. Если бы римляне сами пришли к нашим стенам, чтобы уничтожить нас, то гауты бросились бы к нам на помощь со своими боевыми топорами и копьями. Но хитрые римляне хорошо это понимали и поэтому заплатили гуннам, а те сделали за них черную работу.
Только франки, Сигмунд, отец Сигурда, и Грипнер, его брат и дядя Сигурда, чья ненависть к римлянам превосходила страх перед гуннами, продолжали навещать нас в Вормсе до тех пор, пока мы не переселились в Сабаудию. После смерти Сигмунда Грипнер приезжал столь же регулярно, привозя с собой Сигурда. Так что мы дружили с Сигурдом с самого детства.
За два года до нашествия гуннов мой дядя Гундахар, видя, что нам нужно гораздо больше земель, чем готовы были отдать жадные римляне, заявил свои права на земли, которые римлянам известны под названием Бельгия.
Аэций, римский генерал, тут же выслал войска. Погибло так много наших людей, что поговаривали, будто бургунды вовсе перестали существовать. Нас было мало даже для племени, не говоря уже о королевстве. Мы и сами могли бы сказать, что бургундов больше нет, если бы у нас нашлись для этого силы. Но, глядя на наших мертвых собратьев, плавающих в своей собственной крови, утыканных стрелами гуннов, мы стали глухи и немы. Довольно долгое время даже простой обмен взглядами был для нас слишком тяжелым.
Тогда многие из нас постоянно спали, как поступают люди, память которых отказывается нести непосильное бремя. Просыпались лишь для того, чтобы выполнить самые необходимые из своих обязанностей. Даже у тех, кто работал пли обедал, лица казались пустыми и лишенными выражения, как у спящих. Я тогда была еще ребенком, однако почти не спала. Я горько оплакивала своих соплеменников, особенно дядюшку, но когда потребность плакать покинула мою душу, я не понимала, почему мой народ продолжал страдать. Войны и смерти неминуемы. Так устроен мир. Но наш мирок застыл, лишился жизни.
Отец, ставший королем после смерти дяди, спал, наверное, больше всех. Он был уже очень стар и просыпался только для того, чтобы поесть. А иногда не делал и этого. Порой его глаза начинали слипаться, а голова опускалась, прямо во время еды. И тот, кто оказывался поблизости, старался быстро убрать тарелку, чтобы отец не упал в нее лицом.
Братья же (все, кроме Гуторма, который тогда еще не появился на свет) спали очень мало. Их так же, как меня, беспокоил глубокий сон, охвативший всех бургундов. Братья были одержимы ненавистью, и все их долгие разговоры, в которых я отказывалась участвовать, сводились к одному: к мести гуннам. По-моему, это такая же пустая трата времени, как и сон. В своих безумных мечтах братья представляли, как они вдвоем отправятся в Паннонию и перережут гуннов одного за другим, пока всех не убьют.
Мать жила, как и все. Во время нашествия гуннов она потеряла отца и четверых братьев, а когда все закончилось, узнала, что беременна, поэтому от женщины в ее состоянии сложно было ожидать чего-либо другого. Просыпаясь днем, она делала вид, что ничего не случилось ни в ее доме, ни за его пределами.
— Посмотрите, как сегодня сияет солнце! — весело кричала она, стоя в дверях сарая. — Послушайте птиц! Ах, как же нам повезло, что у нас есть солнце, птицы и добрые люди, которые доят наших коров и коз и ухаживают за нашими полями! — Потом она просто падала в груду тряпья на земляном полу и, что-то бормоча, снова засыпала.
«Добрыми людьми», о которых она говорила, были не соплеменники, а слуги, которые при первом признаке приближения гуннов разбежались, словно мыши. Но услышав о том, какая судьба нас постигла, они вернулись, умоляя, чтобы им позволили остаться. Большинство из них прожило с нами так долго, что уже не помнило своих родных племен. В сердцах своих, пусть не по крови и силе духа, они тоже стали бургундами. И их боль от утрат была не меньшей, чем наша. Они не позволяли себе спать, как мы, стараясь искупить свою вину усердным трудом и найти в себе душевные силы, чтобы оживить наши души.
Вы, наверное, понимаете, что мое сердце не могло остаться равнодушным, когда Сигурд на своем коне появился в этом мире смерти, распада и безрассудства. Даже до нашествия, когда мой народ был силен духом и плотью, я не знала никого, столь же энергичного, жадного до приключений, скорого на ответ, как Сигурд. А уж теперь, после всеобщего растления, Сигурд, обладающий всеми качествами, которых так не хватало моему народу, казался мне богом. У него всегда было полно историй о собственных подвигах, явно приукрашенных ради меня, и разных планов, и замыслов путешествий, в которые он собирался отправиться. Для меня Сигурд стал символом будущего в мире, отказавшимся верить в то, что оно возможно. Как же мы любили разговаривать об эльфах и снежных великанах! Соскакивая со своего обожаемого коня Грани, Сигурд показывал мне, как двигаются снежные великаны, когда рассержены, и как сворачиваются и прячутся среди валунов напуганные эльфы. Он умолял меня сбежать с ним в лес, чтобы я могла увидеть кого-нибудь из этих созданий собственными глазами. И хотя я ни разу никого из них так и не встретила, я обожала сидеть рука об руку с Сигурдом, задыхаясь от быстрого бега, и смотреть на небо сквозь листву деревьев. Когда Сигурд уезжал, он забирал с собой лучшую часть меня. Мне казалось, что он был хранилищем моей души.
Однажды, когда отец опирался подбородком о руку, чтобы не уронить голову и закончить ужин, один из наших вольнонаемных работников пришел в сарай, где мы тогда жили, потому что все дома были сожжены во время нападения, и обратился к отцу как к королю. И в тот день отец, наконец, проснулся.
— Что? — воскликнул он. — Какой еще король?! Разве может человек, у которого всего пара сотен подчиненных, называться королем? Здесь нет королей. И это сарай, а не дворец. Видите, как растрескались стены и как задувает ветер по ночам?
Мы так и не узнали, зачем приходил тот бедолага, потому что он сбежал посреди пламенной речи отца. А тот вернулся на свое место, все еще ворча из-за дерзкой выходки парня, и доел свой ужин. Закончив трапезу, он не стал возвращаться ко сну. Рядом спала мать, которая вот-вот должна была родить. Уснули и братья, уставшие строить планы. Только отец не спал. Он ходил. Прогуливался вдоль стен, ощупывая трещины, будто не замечал их раньше. Подошел к углу, в котором, завернувшись у шкуры, чтобы согреться, сидела я, и погладил меня по голове. А на следующий день, проснувшись, я увидела, что он все еще на ногах. Тогда он попросил меня созвать бургундов, чтобы народ выслушал своего короля.
Это оказалось нелегкой задачей. Даже с помощью братьев, которые присоединились ко мне позже. Нам потребовался почти день, чтобы собрать всех оставшихся в живых бургундов и их слуг. Некоторые с готовностью просыпались и обещали немедленно прийти в наш сарай, но когда мы возвращались, чтобы узнать, что их задержало, то находили их снова спящими. Некоторых нужно было расталкивать и сопровождать до сарая. А кто-то говорил:
— Какой король? Гундахар ведь мертв, разве нет?
Наконец нам удалось собрать всех до единого. И вот, стоя посреди своих подданных, которые зевали и шаркали ногами, сонно кивали головами или всхлипывали, мой отец, король, произнес одну из самых прекрасных речей, которые я когда-либо слышала.
Отец сказал, что мы слишком долго существовали в спячке, безо всякой надежды, и что пришло время проснуться. Он приказал всем мужчинам наполнить рога для питья и снова стать веселыми, чтобы, возрадовавшись, все, включая детей, смогли направить свои помыслы на восстановление королевства. Он напомнил о трудностях, которые пришлось преодолеть нашим предкам, когда они отправились из северных стран на юг. И повелел, чтобы каждая замужняя женщина в детородном возрасте родила ребенка в течение ближайшего года. Он поклялся, что сам подаст всем пример, как воспрянуть духом. Да будет мед и музыка, песни и новая жизнь!
Отец предостерег нас от забвения прошлого нашего народа. Это было бы серьезной ошибкой. Мы должны петь о событиях, разбивших наши сердца, но сохранять в себе радость, должны помнить о мертвых, но стремиться жить.
Сначала люди не воспринимали всерьез приказ короля. И хотя теперь бургунды спали немного меньше, они продолжали передвигаться и работать медленно, с опущенными головами. Но отец, как и обещал, стал для всех примером. Он запретил братьям говорить о гуннах до тех пор, пока не соберется достаточно бургундов, чтобы такой поход принес плоды. Он настоял на том, чтобы Гуннар снова взял в руки свою арфу и играл до тех пор, пока не закровоточат его пальцы. А мать он заставил петь, но не о птицах и солнце, а о наших предках, их испытаниях и победах, в то время как мы с Хёгни танцевали вокруг очага. Женщины стали перешагивать через могилы, как всегда делали женщины нашего рода, когда хотели зачать ребенка. Наши мужчины принесли жертвы богам, чтобы те помогли восстановить королевство. Вечерами все мы, мужчины, женщины и дети, собирались вместе под священным деревом Водена и пели так громко, что я иногда боялась, не упадут ли звезды с небес на землю. И боги услышали наши голоса. Начали рождаться дети, и их крики перекрывали призрачный плач мертвецов. Наше притворство перестало быть притворством. Воля к жизни вернулась к нам.
Незадолго до нашествия мать родила девочку, но она была такой синей и слабенькой, что отец отказался ее принять. Он приказал положить ее под священное дерево Водена на колыбель из свежего снега, на мороз. Мать тосковала по этому ребенку, и когда посреди вынужденного празднования, объявленного отцом, родился Гуторм, тоже синий и слабый, тоже отмеченный печатью безжизненности, и мать увидела хмурое лицо отца, она закричала. Отец ходил по сараю из угла в угол, бросая взгляды на ребенка, лежащего в колыбели. Но что-то в долгом пронзительном крике матери заставило отца остановиться. Может быть, он подумал о богах, о том, как молился им, просил благословить бургундов детьми, просил, чтобы родилось много детей. Или о том, что обещал стать примером для своего народа… Во всяком случае, к нашему всеобщему удивлению, отец взял Гуторма на руки, окропил его водой жизни, смазал его губы спелым медом и наделил подарком, который хранил для более здорового ребенка, — мечом.
В конце всякого мрачного тоннеля зла ожидает свет добра. Гуторм стал тем самым светом. Его рождение после всех ужасов, смертей и разрушения наполнило нас огромной радостью, несмотря на все недостатки ребенка. Можно даже сказать, именно изъяны в нем и радовали нас. Потому что на его лице мы видели безобидность и чистоту, которых лишили нас самих перенесенные страдания.
Через шесть лет после осады отец заключил сделку с Аэцием, и нам позволили занять земли дальше к югу. Гак мы поселились в Сабаудии. Но король, вдохнувший новую жизнь в бургундов, застал лишь начало строительства нового дома. По дороге в Сабаудию он заболел и через несколько недель после прибытия умер.
Сигурд приехал в наши новые земли почти через год после смерти отца. Я помню этот визит, словно он произошел вчера.

5

Я. забралась на крышу нашего дома, чтобы согнать оттуда коз, но потом осталась там, чтобы посидеть среди одуванчиков, которые за ночь расцвели на дерне. Со своего места я видела все, что происходило за крутыми красными крышами домов наших слуг, до самого леса, который отмечал границы нашего пастбища и обступал курган с могилой моего отца. Там, на кургане, кто-то играл, взбегая по одной его стороне и скатываясь по другой.
— Гуторм, — тихо произнесла я, погрозив пальцем.
Конечно, он не мог меня слышать, во всяком случае, так, как слышат остальные люди. Брат находился слишком далеко от меня. И все же он уловил мои слова. Только он один обладал даром слышать, невзирая на расстояния. В то же мгновение Гуторм замер на вершине кургана и стал внимательно осматривать все, что было в поле его зрения, пока не увидел меня. Потом он вскочил и помчался, смешно выбрасывая в стороны коротенькие ножки и размахивая руками. Когда он проносился мимо коров, овец и коз, те не обращали на него ни малейшего внимания, в отличие от некоторых слуг, которые боялись моего брата и, заметив его поблизости, еще усерднее принимались за работу. Пробегая по лугу, Гуторм споткнулся и упал. Потом поднялся и уставился на свои ноги, будто удивляясь тому, что они его подвели. Мне стало ясно, что он уже забыл обо мне.
— Гуторм, — снова прошептала я.
Вскоре брат прыгал возле дома и издавал странные горловые звуки. Я указала ему на камень с плоской вершиной, по которому козы забирались на крышу. Когда Гуторм залез на него, я схватила брата за руки, чтобы помочь подняться. Но он целиком положился на мои силы, и вместо того, чтобы втащить Гуторма, я свалилась с крыши.
Я расшибла колено, ударившись о камень. Гуторм упал на меня. Боль в ноге и тяжесть брата изгнали из меня остатки нежности, которую я испытывала к нему всего мгновение назад.
— Бесстыжий! — крикнула я. — Ты же знаешь, что нельзя играть на могиле отца! Сколько раз тебе об этом говорила!
Он скатился с меня и сел. Я тоже уселась и стала рассматривать свое разбитое колено, видневшееся сквозь порванную одежду.
— Что, если бы тебя увидел Гуннар? Как думаешь, чем бы тогда закончилось твое веселье?
Гуторм начал плакать. Ему было уже семь лет, но он часто лил слезы. Гуторм совсем не разговаривал, лишь ревел да ворчал.
— Прекрати рыдать, — сказала я. — Это ничего не изменит. Иди сюда. Мы вместе сходим к отцу и попросим его простить тебя, иначе со всеми нами случится что-нибудь ужасное.
Гуторм протянул мне руку.
— Теперь опустись, — сказала я, когда мы подошли к могиле.
Я легла ниц, чтобы показать брату, что он должен делать. К тому времени он перестал плакать и решил, что я предлагаю ему поиграть в новую игру. Ему показалось, что если он будет достаточно долго меня толкать, то я с радостью скачусь с кургана, так же, как он сам делал незадолго до этого. Прошло немало времени, пока мне удалось успокоить его и настроить на серьезный лад. Но как раз тогда, когда я собралась обратиться к отцу с просьбой простить Гуторма, я услышала стук лошадиных подков о землю и мужской смех. Звуки доносились со стороны леса, но не с западной тропинки, которая вела к домам наших вольнонаемных работников, а с юга. Там охотились братья.
Я быстро поднялась, решив, что это гунны. Наши слуги считали: как только гунны поймут, что оставшихся в живых бургундов хватило для того, чтобы основать новое поселение, они обязательно вернутся и уничтожат нас всех без остатка. И я разделяла эти опасения. Перед тем как покинуть Вормс, мы слышали о том, что Бледа и Аттила, предводители крупного племени, которое напало на нас, призывали гуннов объединиться под их началом, чтобы сокрушить всех врагов. Сама я не видела этих свирепых воинов, потому что нас с матерью спрятали сразу же, как началось нашествие. Люди говорили, что вожди гуннов сильны и неутомимы, как лошади, и не боятся смерти. Я слышала, что Аттила выглядел страшнее Бледы, и в своих снах часто видела человека с расплющенным носом и скудной бородой, в глазах которого плескалась такая злоба, что мужчины вздрагивали, а женщины падали в обморок. Я никогда не думала о том, что обладаю даром провидения, но эти сны казались такими реальными, что, в конце концов, я поверила: придет день, когда я взгляну в глаза этого человека и увижу в них собственное отражение. Поэтому, несмотря на заверения братьев, что гунны слишком заняты, завоевывая страны и империи, чтобы вспомнить об остатках народа, некогда насчитывавшего более сорока тысяч человек, я по-прежнему очень боялась гуннов.
— Отец! — торопливо взмолилась я. — Избавь меня от страха и надели отвагой, которую пристало иметь урожденной бургундке!
Но мужчины подходили все ближе, и мне становилось все страшнее.
У нас не оставалось времени убежать на пастбище, поэтому мы с Гутормом ползком пробрались в укрытие дальнего склона кургана. Когда мужчины вышли на открытое пространство к востоку от нас, мы выскользнули в лес. Там, спрятавшись за деревьями, мы ожидали услышать боевые кличи гуннов. Посмотрев на Гуторма, я обнаружила, что он смешно зажмурил глаза и так плотно прижался щекой к стволу дерева, будто желал слиться с ним. Мне стало стыдно, потому что брат всего лишь подражал мне. Но все же я не сразу смогла покинуть свое укрытие, чтобы взглянуть, что происходит на пастбище.
Наверное, лихорадочное биение моего сердца, всполошенного страхом перед Аттилой, помешало мне раньше догадаться о том, что группа подъехавших людей была слишком мала, чтобы оказаться тем страшным врагом, которого я представила. Наблюдая за тем, как Гуннар спустился с холма, где стоял наш дом, широко раскрыв руки для объятий, я почувствовала, как краснею от стыда за собственную глупость. Один из приехавших был стариком. Второй выглядел молодо. Его волосы оказались длиннее, чем у других спутников, что в землях франков считалось признаком благородного происхождения. Гуннар обнял сначала старца, потом молодого мужчину. Это и был Сигурд.
Я знала, что Гуннар рассердится, если я сразу выйду навстречу гостям, но мне не удалось сдержаться. Я схватила Гуторма за руку, и мы побежали вдоль леса, стараясь не попадаться никому на глаза, затем свернули вдоль восточного края поля, которое работники боронили плугом с запряженным в него волом. Когда мы достигли домов слуг, стоявших в ряд, один за другим, нам стало гораздо проще пробираться вперед, оставаясь незамеченными. Франки принимали приветствия брата как раз возле восточного крыла, у последнего из домов. Именно позади него я и спряталась. Гуторм, конечно же, был рядом со мной.
Я лишь раз посмела выглянуть из укрытия, и когда я заметила, что Сигурд запнулся на полуслове и покраснел, то поняла, что он увидел меня боковым зрением. Меня тоже охватил жар, и я сползла в укромное место, чтобы предаться приятным мыслям. Только Гуторм продолжал выглядывать из-за стены, чем мог выдать наше укрытие. Я схватила его и попыталась затащить обратно, но он узнал Сигурда, и теперь его было не удержать. Я представляла себе, как эта картинка выглядела со стороны: ребенок, выскакивающий из-за дома и отбивающийся от руки, которая тянула его назад. Поэтому, услышав внезапный взрыв смеха, я поняла, что мы обнаружены. Я подождала, пытаясь понять, будет ли ругать меня Гуннар, и, ничего не услышав, медленно вышла из укрытия, придерживая одежду так, чтобы не было заметно, что она порвана.
— Посмотри, сестра, — сказал мне Гуннар. — К нам сегодня приехал твой друг. — Я подняла глаза и встретилась взглядом с Сигурдом. Но Гуннар тут же обнял его за плечи и со смехом развернул в сторону нашего дома.
К тому времени все франки уже спешились, и некоторые слуги побросали свои дела и стали распрягать лошадей. Когда франки отправились в дом, а слуги повели их лошадей, я смогла внимательно рассмотреть прибывших, чтобы понять, кто на этот раз приехал с Сигурдом в наши владения. Конечно, стариком оказался Грипнер, дядя Сигурда, и теперь, успокоившись и снова обретя способность мыслить, я поняла, как странно видеть его здесь. В прошлый раз, когда мы встречались в Вормсе почти год назад, он уже жаловался на то, что стал слишком стар для дальних поездок верхом. А теперь он здесь, в Сабаудии, которая находится гораздо дальше нашего предыдущего поселения. Да и вообще, удивительно, что франки приехали так рано, в самом начале сезона посевов.
Гость, последним вошедший в наш дом, тоже оказался мне знаком. Реган, гном, был советником Сигмунда, отца Сигурда. Грипнер и Реган никогда особо не ладили, и после смерти Сигмунда гном перестал сопровождать глав рода в поездках. Я уже давно не видела Регана и сейчас была совсем не рада его лицезреть. Гномы стары, как само время, и встретиться с ними, особенно если они тебя не любят, — плохой знак. Реган меня вовсе не любил. Он вообще не жаловал всякого, кого считал соперником во влиянии на Сигурда. То, что он приехал вместе с Грипнером, говорило о важности их визита.
Я взяла Гуторма за руку, и мы побежали к домику Марты. Старой Марты не оказалось дома — скорее всего, ее позвали помогать матери по хозяйству, когда увидели подъезжающих франков. Но я знала, она не обидится, если я зайду в ее отсутствие и воспользуюсь нитками, чтобы заштопать дыру на платье. Закончив починку, я повела Гуторма к реке, которая огибала восточную часть наших полей. Там, в тихой заводи, мы искупались. Теперь, снова чистые, в достойном виде, мы вернулись к могиле отца, чтобы закончить дело, начатое чуть раньше.
Гуторм, любивший вздремнуть в середине дня, когда солнце стояло высоко, был сонным и просто слушал, как я молила отца простить шалости брата. Решив, что отец удовлетворен моими молитвами, я стала просить прощения для себя — ведь меня обуревали желания, противоречившие его планам. У меня не было никаких оснований считать, что нынешний визит Сигурда имеет какое-то отношение ко мне, но я всем сердцем надеялась: он приехал, чтобы просить у братьев разрешения жениться на мне. Нам с Сигурдом исполнилось по восемнадцать, — мы как раз достигли возраста для раздумий о браке. Но в тот самый момент, когда я умоляла отца послать мне знак о перемене его решения, я знала наверняка, что мое желание глупо. По пути в Сабаудию отец, уже предчувствовавший свою кончину, ясно дал понять братьям: его единственная дочь должна вступить только в тот брак, который послужит интересам бургундов. Мы уже были в прекрасных отношениях с франками и от брака с ними ничего не могли выиграть. Решение отца не стало для нас сюрпризом, потому что еще в Вормсе, когда речь заходила о моем замужестве, имя Сигурда не звучало ни разу. После смерти отца Гуннар, человек более суровый, чем отец в дурное время, взялся напоминать мне о его желаниях. Брат велел мне не встречаться с Сигурдом наедине, случись тому навестить нас.
Я привела Гуторма к священным дубам, которые росли недалеко от нашего дома, позволила ему прилечь и положить голову себе на колени, пока пела песнь о Бальдре. Я знала ее наизусть, мне нравилось, что я могу петь ее и предаваться грусти и жалости к себе. Бальдру однажды приснилось, что он принял жестокую смерть. Проснувшись утром, он рассказал об этом Фригг, своей матери. Поскольку Бальдру никогда не снились подобные сны, Фригг поняла, что это было предупреждением. Она обошла все живое: луну, солнце и землю, день и ночь, ветер, огонь и воду, дерево и камень, реку и гору, цветы, птиц и зверей, прося всех их поклясться, что они не причинят вреда Бальдру, доброму богу невинности и света. И все живое поклялось этого не делать. Только у одной омелы забыла Фригг попросить это обещание. Однажды она вспомнила о своем упущении, но лишь пожала плечами, потому что никто не станет ожидать зла от безвредной омелы.
Как же тогда повеселились боги! Они бросали в Бальдра камни и стволы деревьев, горящие факелы и многое другое, но все эти предметы не долетали до Бальдра и падали у его ног. Никому эта игра не приносила столько радости, как самому Бальдру. Однажды коварный Локи, который знал об омеле, потому что сам заставил Фригг забыть о ней, сделал игрушечный лук для Гота, слепого бога. Вложив вместо стрелы омелу, Локи указал Готу, куда стрелять. Из-за слепоты Гот не участвовал в этой игре и теперь был рад, что его пригласили. Он смеялся, когда омела взмыла в воздух. С ним смеялись все остальные. Но когда омела ударила Бальдра, и тот пал замертво, все замолчали. Все, кроме Локи и Гота. Их хохот громом разносился над каждым холмом, каждой долиной, каждой землей всех миров.
Гуторм уснул. В который раз я подумала, что он очень похож на невинного Бальдра и так же, как он, уязвим. Оторвав взгляд от его милого лица, я увидела, как мать спускается от дома, неся в одной руке кувшин с молоком, а другой — придерживая что-то, завернутое в полу ее юбки. Она улыбнулась, посмотрев, как спит Гуторм, но когда она передавала мне хлеб и сыр, достав их из складок юбки, стала серьезной.
— О чем они говорят? — спросила я, стараясь не выдать своего волнения.
— Ни о чем таком, что касалось бы тебя.
У меня оборвалось сердце, но я приняла хлеб и сыр, пытаясь казаться спокойной. Гуторм открыл глаза и, увидев еду, быстро сел и присоединился ко мне. Мать тоже немного поела, но мысли ее были чем-то заняты, и она то и дело оглядывалась на дом.
Мы закончили, и мать, стряхнув крошки с колен, поднялась на ноги. В солнечном свете ее стареющая белая кожа казалась тонкой, а морщинки возле рта и бровей — глубокими.
— Когда мужчины выйдут, — строго сказала она, — жду тебя на кухне. Не мешкай, поможешь мне печь хлеб. Сегодня вечером его понадобится много.
— А когда они выйдут?
— Я думаю, скоро, — ответила она, потом повернулась и направилась обратно в дом.
Гуторм закрыл глаза и тут же снова уснул, по-прежнему положив голову мне на колени. Я оперлась спиной о дерево и тоже собиралась последовать его примеру, но мысль о том, что Сигурд находится где-то рядом, не давала мне покоя. Я смотрела на двери нашего дома и ждала. Спустя некоторое время дверь отворилась, и наружу вышел гном, чтобы потянуться в свете солнца. Мне было некуда спрятаться, поскольку голова Гуторма все еще лежала на моих коленях, поэтому я просто затаила дыхание и стала глядеть в сторону, надеясь, что он меня не заметит.
— Эй, девочка! — услышала я и поняла, что меня увидели. Я подняла Гуторма и встала. — Скажи слугам, чтобы привели лошадей, — потребовал Реган.
— Вы не можете так скоро уехать, — выпалила я, не задумываясь.
Мне казалось, мать дала понять, что франки останутся на ночь. Но Реган лишь засмеялся и вернулся в дом.
Я выполнила его просьбу и поторопилась назад. Я как раз стояла среди дубов, когда мужчины покинули дом и сели на своих коней. Сигурд вышел последним, но по обе стороны от него стояли Гуннар и Хёгни. Поэтому я не посмела подойти к Сигурду, а оставалась возле деревьев, пока он меня не заметил. Увидев меня, он сделал почти неуловимый жест подбородком в сторону севера. Если бы за ним в этот момент кто-либо наблюдал, то решил бы, что Сигурд просто смахивает со скулы золотой локон или подставляет лицо полуденному солнцу. Потом он сел на коня и тронулся вперед вместе с остальными. Они поехали через пастбища, в лес, к югу.
— Слушай меня внимательно, братишка, — сказала я, взяв Гуторма за плечи. — Ты должен обойти дом сзади, потом миновать холм и отправиться в лес, к нашему камню-лошади. Оставайся там, даже если услышишь, что тебя позовет мама. Я сама за тобой приду. Мы вместе сядем на коня и уедем в далекие страны. Ты меня понял?
Камень-лошадь был большим валуном, форма которого напоминала голову, спину и круп коня. Я часто водила туда Гуторма поиграть, когда освобождалась от своих обязанностей. Поэтому не сомневалась в том, что брат без труда найдет дорогу. Я повернула Гуторма в правильном направлении, и он, вращая глазами и размахивая руками, бросился бежать. Когда он скрылся из виду, я нахмурилась и пошла к матери.
— Гуторм опять сбежал! — воскликнула я, делая вид, что задыхаюсь от бега.
Мать стояла на коленях возле каменного очага посреди земляного пола. С помощью маленькой железной лопатки она делала в пепле углубления, чтобы испечь хлеб. Обернувшись ко мне, она моргнула.
— Как это могло случиться? Он же был с тобой!
— Да, но все произошло так быстро. Привели лошадей, потом вышли мужчины, и… Ой, наверное, все дело в гноме! Я думаю, Гуторм увидел его и испугался.
Мать вздохнула, чтобы дать мне понять, что недовольна. Потом медленно встала и двинулась к двери. Я пошла за ней и увидела, как она поворачивает голову. Инстинктивно я глянула в том же направлении и заметила Грипнера, сидящего на длинной скамье возле стены. Он повернулся лицом к стене и прикрывал рот сложенной чашечкой ладонью. Я бросилась к нему и низко поклонилась.
— Добрый господин, простите меня. Я не видела вас, иначе бы…
— Иди, иди, — перебил он меня, и, когда махнул рукой, я заметила, что он улыбался.
С трудом сдерживая смех оттого, что Грипнер знает о моем секрете, потому что у него был дар чтения мыслей, я выбежала на улицу и присоединилась к матери. Она заслоняла рукой глаза от нестерпимого солнечного света.
— Позвать его? — спросила я.
— Не надо. Он нас и так слышит. И если бы собирался вернуться, то давно бы уже это сделал, — ответила она и медленно повернулась, осматривая округу. — Ну что ж, видно, придется тебе поискать его. Твои братья и франки поехали на охоту. Как жаль, что приходится отправлять гостей на охоту за собственным ужином. Были времена, когда мы просто… — Мать прервала себя на полуслове и коснулась своих повлажневших глаз. Потом опустила руку и обернулась ко мне. — Иди, пока он не убежал далеко, — сказала она. — И поторопись обратно. Мне нужна твоя помощь.
Обосновавшись в новых землях, братья отправили троих наших вольнонаемных к франкам, чтобы сообщить им о невероятном событии, отметившем смерть моего отца, и передать карту, на которой отмечен путь в Сабаудию. Один из братьев, Хавел, самый старший из троих, всегда был добр ко мне и, не зная о том, что отец повелел мне забыть о своей любви к Сигурду, спросил, не хочу ли передать что-нибудь для него. В тот момент остальные братья находились поблизости, поэтому я попросила сказать Сигурду о том, как красивы наши новые земли и что мы с Гутормом нашли укромное местечко для игр к северу от нашего дома, в березовой роще. Так я надеялась дать ему знать, что, поскольку наша дружба все еще не благословлена, я нашла место, где мы могли бы встретиться наедине.
Теперь же, не чуя под собой ног, я бросилась в эту рощу и побежала к камню-лошади. Солнечный свет рябил сквозь листву и волшебным мерцанием отражался от гладких белых стволов, из-за чего это место становилось каким-то чудесным, — идеальным для встречи с Сигурдом. Он был уже там. Они с Гутормом стояли на коленях возле той части камня, что походила на лошадиную голову, и делали вид, что кормят ее травами со своих рук. Грани, конь Сигурда, пасся неподалеку. Гуторм настолько увлекся игрой, что даже не взглянул на меня, когда я подошла. Сигурд же, заметив меня, лишь улыбнулся и снова заговорил с Гутормом низким, бархатным голосом.
Сердце мое забилось чаще, когда я увидела его. «Мой дорогой… — Стучало в моей голове, когда я подходила. — Любимый!» Но когда я открыла рот, то к своему стыду и отчаянию произнесла совсем другие слова.
— Сигурд, — воскликнула я, — как же я боюсь! — И разрыдалась…
Сигурд вскочил и обнял меня.
— Я слышала утром, как вы шли но лесу, — плакала я.
— Да, я видел тебя и Гуторма за курганом.
— И решила, что вы — гунны.
— Гунны? — Он отстранил меня, чтобы вглядеться мне в лицо. Я попыталась снова прижаться к нему, но он приподнял мне подбородок. — Гунны? — повторил он тихо, в изумлении.
— Я думала, что ты — Аттила, и собиралась взять Гуторма и бежать, оставив других на растерзание.
Сигурд рассмеялся и снова прижал меня к себе.
— Ты бы не сделала этого, — мягко возразил он.
— Боюсь, что сделала бы. Ты не знаешь, какой я стала. Я превратилась в трусиху с тех пор, как мы сюда приехали. Я постоянно думаю о гуннах и все время представляю себе, как буду бежать, когда они появятся. Аттила снится мне так часто, что я боюсь даже в этом признаться.
— Ты бы не бросила остальных.
— Почему ты в этом уверен?
— Я тебя знаю, наверное, лучше, чем ты сама. В тебе сокрыта большая сила. Придет день, и ты в этом убедишься.
— Ну, теперь, когда ты здесь, я не буду мешкать и тут же найду, где именно она во мне скрыта.
Сигурд рассмеялся.
— Она тебе не скоро понадобится. Гунны сейчас заняты более крупной добычей. Недавно мы получили известия о том, что они пошли на Константинополь, захватывая по дороге многие города. Феодосий, император Восточной империи, не смог выстоять против них и стал молить о перемирии.
— Это правда? Мы так давно не получали новостей. Мы оторваны ото всех и находимся так близко к Западной империи, что боимся, чтобы нас там не услышали, когда возносим голоса в хвалебных песнях. Слава богам, что Аэций и гунны все еще союзники. Гунны вряд ли пойдут на Западную империю, пока все будет оставаться, как есть. Ты видел римлян по дороге сюда?
— Ни одного.
К тому времени Гуторм протиснулся между нами. Он стоял на камне, обняв каждого из нас и стараясь прижаться к нам как можно ближе. Мы тоже были вынуждены приблизиться друг к другу, чтобы сохранить равновесие. Увидев, что Гуторм не собирается нас отпускать, мы сели, потянув его за собой. Он стал раскачиваться из стороны в сторону, весело напевая. С тех пор, как я поделилась с Сигурдом своими страхами, с моего лица не сходила улыбка.
— А ты стал выше, — заметила я.
— А ты — еще красивее.
Я вспыхнула. Мне достались от матери блеклые серые глаза и тусклые желтоватые волосы, но не ее стать и прекрасная улыбка.
— Сколько ты еще с нами пробудешь? — спросила я, стараясь поскорее сменить тему, пока он не обнаружил своей ошибки. — Ты должен пообещать остаться с нами как можно дольше. Наш нынешний дом не так велик, как прежний, в Вормсе, но…
Сигурд потянулся ко мне над Гутормом и приложил кончики пальцев к моим губам.
— Не торопись, — тихо сказал он. — Я скажу тебе все, что ты должна знать. Завтра мы поедем на северо-восток, к подножью гор. Там сопровождающие покинут нас, а мы с Реганом вдвоем поднимемся в горы.
Я тихо вскрикнула.
— Золото?
— Да, золото, — подтвердил Сигурд.
Мне все стало ясно. Я посмотрела на свои колени и вспомнила все, что знала о Регане и золоте. Реган ходил по земле с первых дней, когда боги, гномы, эльфы и снежные великаны были здесь столь же привычны, как деревья в лесу. В те опасные времена — люди говорят, даже более опасные, чем нынешние, — гномы и эльфы владели магией, а снежные великаны творили злые дела. Увы, боги больше не облачаются в человеческие тела, и хотя на земле по-прежнему достаточно эльфов и снежных великанов, их стало гораздо меньше, чем раньше. Подобно моему народу, оставшиеся в живых сказочные существа боятся показываться на глаза. А гномов и вовсе почти не осталось. Однажды вечером, приехав в Вормс вместе с Сигмундом, Реган рассказал, что гномы не переносят света и поэтому в большинстве своем погибли, обратившись в камень, так как не успели вернуться в свои пещеры до наступления рассвета. Реган и его братья были своего рода исключением. Их бабушка по материнской линии являлась полугномом-получеловеком. Реган утверждал, что способность его рода обладать магией гномов и выходить на солнечный свет так же безопасно, как на лунный, — это дар богов, которые проявили расположение к бабушке Регана и организовали брачный союз ее родителей. Реган находился на особенном положении, потому что был гномом, который не только знал богов, но и пользовался в свое время их благосклонностью. Он постоянно рассказывал об их деяниях, благодаря чему пользовался непререкаемым авторитетом у Сигмунда.
Регана с горами связывала одна история. Некогда у богов был огромный сундук с золотом, которого там лежало больше, чем кто-либо когда-нибудь видел. Однажды они проиграли этот сундук в кости отцу Регана, Хицмару. Зная о том, что боги коварны и не успокоятся до тех пор, пока не вернут свои сокровища, Хицмар тщательнейшим образом их спрятал. Он решил поместить их в озеро под большим водопадом, который низвергался с обратной стороны холма, где Хицмар жил с Реганом и другими своими сыновьями. Он велел Андвари, младшему брату Регана, превратиться в щуку, чтобы присматривать за золотом. Это поручение стало подарком для Андвари. Гномы любили принимать обличия животных, чтобы ощутить их звериную радость. А на свете нет высшей радости, чем восторг рыбы, проплававшей весь день и всю ночь и не отягощавшей себя ни единой мыслью. Но Андвари нельзя было терять бдительности. Так же как и боги, становившиеся уязвимыми в человеческих телах, гномы рисковали потерять свое долголетие в образе животных. Однако золото долгие годы пребывало в безопасности, а Андвари полюбил свой подводный дом даже больше, чем родной, на холме.
И вот однажды вечером, когда брат Регана От превратился в выдру, чтобы навестить Андвари в озере, злодей Локи заметил, как тот выходил из дома, и проследил за ним до озера. Услышав, как От и Андвари беседуют о золоте, Локи тут же обернулся человеком, бросил камень в Ота, попал между глаз и убил его. Затем он отнес тело Ота в образе выдры туда, где собрались другие боги, чтобы обсудить свои дела. Там он рассказал, как проведал, где находится золото, и боги придумали план.
Тем же вечером несколько богов приняли образ людей и отправились с Локи к дому на холме, в котором жил Хицмар. В то время сам Хицмар, Реган и Фафнер, третий брат Регана, находились внутри. Боги показали Хицмару мертвое тело Ота и сказали, что вернут его к жизни только взамен на взятое у них золото. Но Хицмар был слишком жаден… Он догадался, что боги проследили за Отом. Теперь он боялся, что Андвари перепрячет сокровище в другое место. Хицмар давно уже скучал по золоту, которое Андвари унес в озеро. Что толку в сокровище, если он не мог им наслаждаться? И у Хицмара возник собственный план. Он сказал богам, что без Ота он как-нибудь проживет, а вот с золотом расставаться не станет. И коли боги убили его сына, то теперь должны заплатить за его смерть. Если боги вернут золото и пообещают больше никогда не пытаться снова его отобрать, то этого будет достаточно. Под руководством Хицмара Реган и Фафнер связали богов, пока те были в человеческом обличье. Свободным оставили только Локи, которого отправили к озеру, чтобы он заново отыскал золото. Ему поставили условие: если он не найдет золото, то боги останутся связанными навсегда.
Локи всю ночь сидел возле водопада, забрасывая сети и стараясь поймать щуку Андвари. Наконец, изловив Андвари, Локи пригрозил, что убьет его и проглотит целиком, если тот не покажет, где лежит сундук с драгоценностями. Андвари же настолько свыкся с образом рыбы, что не было ему теперь дела ни до богов, ни до золота. Он показал Локи, где нырять. И как только Локи его освободил, Андвари, смеясь, выскочил из воды и проклял золотой клад. Теперь золото несло неминуемую смерть всем своим обладателям, за исключением гномов, к которым Андвари еще питал теплые чувства.
Локи вернулся в дом на холме и под пристальными взглядами Регана, Фафнера и Хицмара выложил весь клад, предмет за предметом, из сундука на мертвое тело Ота. Потом он рассказал Хицмару и его сыновьям о проклятье Андвари и уверил в том, что он сам и другие боги сдержат обещание, поскольку проклятое золото им не нужно. Тогда Хицмар отпустил богов. После того, как они ушли, Хицмар сказал сыновьям, что сам перепрячет золото в известное только ему место. Реган и Фафнер вступили с ним в спор. Раз уж боги оставили им сокровища в качестве платы за смерть Ота, то им — как братьям — тоже причиталась его часть. Но Хицмар не стал слушать сыновей и, сложив все золото обратно в сундук, превратился в огромного черного медведя, чтобы уволочь сундук за собой. Однако не успел он взяться за сундук, как Фафнер обнажил свой меч…
Пока Реган орошал слезами тело погибшего отца, Фафнер унес сундук с золотом. И когда Реган заметил его отсутствие, тог уже спускался с холма. Мало того, он превратился в большого дракона, что было трудно даже для гнома, и мощными шагами сотрясал землю, удаляясь вместе с сундуком в сторону гор.

* * *

— Не могу в это поверить, Сигурд, — промолвила я. — Ты хочешь сказать, что вы с Реганом собираетесь разыскать золото, которое было проклято?
— Проклятье гнома не похоже на проклятье богов. Реган утверждает, что со временем оно теряет свою силу.
— А как же дракон? Фафнер? Он-то не потерял своей силы. Я слышала, как люди говорили, что видели в тех горах дым и языки пламени.
Сигурд молча теребил маленький железный молот, уменьшенную копню молота Тора, висевший на цепочке у него на шее. В его глазах мелькали хитрые искорки, и, вероятно, чтобы скрыть их от меня, он опустил голову.
— Реган говорит, что мы, он и я, вместе сможем одолеть дракона. Реган теперь стар и слаб и уже не так могуществен, как во времена начала мира. Но ум у него по-прежнему острее и изворотливее, чем у всех нас.
Я поднялась с камня.
— «Реган сказал это, Реган сказал то». Ты всегда веришь тому, что говорит тебе этот гном. Но откуда тебе знать, есть ли там вообще золото? Ведь единственное доказательство его существования — слова Регана. Если оно существует на самом деле, почему никто до сих пор его не нашел? Реган наверняка рассказывал эту историю уже очень многим.
— Гудрун, ты меня удивляешь! Что ты говоришь! Ты, так же как и я, знаешь, что не найдется ни одного гаута, настолько бесчестного, чтобы… А Реган — единственный, кому по праву…
— А дракон? Может ли Реган быть хитрее гнома-дракона, который все эти годы только и делал, что обдумывал способы уничтожения своих противников? Не говори мне больше ни слова о россказнях Регана. Нам и так есть о чем подумать здесь, в тени высоких гор. О римлянах, которым мы должны платить подать, чтобы жить в мире. И о гуннах, которые всегда хотят войны.
— Ты просто поражаешь меня, — покачал головой Сигурд. — Наверное, ты действительно изменилась. В Вормсе мои планы часто смущали тебя, но я никогда не думал, что ты выступишь против меня, как сделала сейчас.
Я упала перед ним на колени.
— Ни один из твоих планов еще не был так опасен, как этот, Сигурд. В детстве я вздрагивала всякий раз, когда Реган заговаривал о золоте и драконе. Наверное, я чувствовала, что придет день, и он втянет тебя в свою историю. Я этого не переживу. Если я тебя потеряю…
Сигурд соскользнул с камня, взял мои руки и тоже встал на колени.
— Умоляю, выслушай меня, Гудрун. Реган чувствует, что конец его близок. Он видит это во снах, в различных знаках… Кроме него и Фафнера, который тоже скоро скончается, на земле, наверное, больше не осталось ни одного гнома. И для того, чтобы умереть в покое и получить шанс попасть в Валгаллу, Реган должен отомстить за смерть отца. Он твердо настроен на это, уверяю тебя. Реган отправится в горы, со мной или без меня. Только он сам слишком слаб, чтобы убить дракона, оставаясь в теле человека, и слишком стар, чтобы превратиться в кого-то другого. Я должен пойти с ним. Хоть он и безобиден и никогда в жизни не брал в руки оружия, именно по его советам я развивал мастерство владения мечом. А благодаря его воспоминаниям о том, как он превращался в животных, я умею становиться сильным, как медведь, быстрым, как лиса, и бесшумным, как ястреб. Ты говоришь, что черпаешь во мне свою отвагу. А я черпаю свою — в нем. И я должен ему помочь.
Слушая Сигурда, я пообещала себе не произносить ни слова, чтобы больше не спорить с ним, решив, что лучше потерять его самого, чем его любовь. Но стоило ему закончить, как мой рот сам собой открылся, и все мои намерения рассыпались в прах.
— Я не верю в то, что Реган настолько слаб, — заявила я, — как не верю и в то, что он близок к смерти. Он гном, Сигурд, гном, который может появляться на солнечном свету. Он использует тебя. Как только ты убьешь дракона, он убьет тебя и заберет все золото.
Сигурд рассмеялся.
— Тот, кто убьет меня, должен быть лучшим воином, чем я. И это не Реган. — Его смех вернул меня к воспоминаниям о Вормсе и о том дне, который мы провели на пастбище, метая копья. Сигурд просил меня бросать в него его собственное копье, которое он ловил одним движением левой руки, потом молниеносно вскидывал его вверх так, что оно уже было готово к новому броску. Мы повторяли это упражнение снова и снова, до тех пор, пока Сигурд не смог выполнять его с закрытыми глазами, лишь прислушиваясь к звуку летящего копья, рассекающего воздух. Мне не хотелось метать копье в Сигурда, потому что я боялась, что он в какой-то момент промахнется и погибнет от моей руки. Но он лишь смеялся, когда я пыталась спорить с ним, так же, как смеялся теперь. И тогда я собрала воедино всю свою отвагу и веру в его мастерство и метнула копье. Увидев, с какой легкостью Сигурд поймал копье, я испытала стыд, потому что верила в него меньше, чем он сам.
— Почему ты должен рисковать своей жизнью ради золота? — пробормотала я.
— Всем людям нужно золото.
— Зачем?
В его глазах опять заметались искры.
— Вспомни, Гудрун: франки ведь тоже были завоеваны римлянами. И хотя те не натравливали на нас гуннов, чтобы стереть с лица земли, многих из нас оторвали от дома, чтобы мы жили как римляне и служили в рядах их армии. Золото дает власть. На него можно купить людей. И вот еще о чем тебе стоит подумать, любовь моя. Если я вернусь с золотом, то буду в состоянии купить тебя.
— Купить меня?
Сигурд присел и потянул меня за собой.
— Когда я вернусь с золотом, покрытый кровью дракона, как думаешь, станут ли твои братья и дальше настаивать на том, что нам не стоит быть вместе? Нет, тогда они захотят поженить нас как можно скорее. И франки с бургундами будут едины и в силе, и в богатстве.
Это никогда не приходило мне в голову… Но мысль о возможном браке с Сигурдом и вера в проклятье, висевшее над золотом, что бы ни говорил об этом Реган, разрывали мой разум на части.
— Что сказали на это братья? — спросила я.
Сигурд засмеялся.
— Они довольны, разумеется. Я еще не говорил с ними о нашей свадьбе, но эта мысль витает в воздухе, высказанная или не высказанная, как было всегда. Конечно же, им приходило в голову, что если я преуспею, то заплачу за тебя богатый выкуп. Но твои братья не глупцы. Теперь, когда я поделился с ними своим планом, они хотят убедиться в крепости моих намерений по отношению к ним, независимо от того, поженимся мы или нет. Хитрый Гуннар потребовал, чтобы сегодня вечером я побратался с ним и Хёгни, дав клятву на крови.
— Хитрый Гуннар? — Пришла моя очередь изумляться.
Сигурд снова рассмеялся.
— Не глупи, Гудрун. Все годы, что я знал твоих братьев, они ни разу не заговаривали о своей любви к Сигурду, сыну Сигмунда, благородному франку. Теперь же, когда я могу стать Сигурдом, убийцей дракона и обладателем его сокровищ…
Я отодвинулась от него и заговорила резко:
— Ты несправедлив к моим братьям. Они всегда тебя любили. Если они предложили смешать свою кровь с твоей, то только поэтому и ни по какой другой причине. Они не станут делать подобного ради кучки золотых монет. И если ты решил принять их предложение только ради того, чтобы я никуда не делась, то…
Сигурд опустил глаза.
— Конечно, — прошептал он. — Прости меня. Я лишь хотел показать тебе…
Я подняла руку, чтобы он не повторял своих оскорблений. Решения и поступки моих братьев были их личным делом. Кровное родство обязывало меня защищать их, и Сигурд знал об этом.
— А что говорит Грипнер? — спросила я, чтобы сменить тему.
Вопрос, казалось, застал Сигурда врасплох, и он долго думал, перед тем как на него ответить.
— Мой дядя — старый человек.
— Да, но он обладает Даром. Ему наверняка есть что сказать.
— Его видения больше не надежны. И он первый признается в этом. — Сигурд вытер руки о тунику и встал. — Надо идти, пока нас не хватились.
Я быстро поднялась и повернулась к Гуторму. Он стоял возле коня Сигурда и уже собирался подойти к нам. Сигурд обнял меня, но у меня не было сил ответить на объятие. Тогда он быстро отпустил меня и направился к коню. Проходя мимо Гуторма, он быстро подхватил его и запечатлел на лбу звонкий поцелуй, к великому удовольствию мальчика. Затем, поставив его на землю и не оглядываясь, сел на Грани и скрылся за мерцающими стволами берез. Я тут же пожалела о своем приступе злобы, но не нашла в себе смелости снова позвать его.

* * *

Мать занималась хлебами, когда мы с Гутормом вошли в дом. Она выкладывала тесто на каменные плиты, окружавшие очаг, и даже не посмотрела на нас. Грипнера не было. Я встала на колени и начала помогать матери.
— Ты ведь встречалась с ним, да? — мрачно поинтересовалась она.
— Ты сказала, что его дела не имели ко мне никакого отношения. — Гуторм тыкал тесто пальцем. Мать шлепнула его по руке и дала для игры старую деревянную миску. — Но, понимаешь, когда Сигурд вернется с золотом, Гуннар будет глупцом, коли не даст нам пожениться.
— Если он вернется, то Гуннар, скорее всего, позволит вам сыграть свадьбу.
— Тогда почему ты сказала…
Она серьезно посмотрела на меня.
— Ты — дочь своего отца, Гудрун, а не брата.
По дороге в Сабаудию отец говорил, что уже слишком стар, чтобы приносить пользу. В некотором смысле это было правдой. Он больше не мог выдержать дорогу верхом, поэтому ехал на повозке, запряженной быками, как ребенок; он лишь наблюдал и мало говорил. Иногда его голова падала на грудь, и он засыпал. Его часто мучила боль. Я знала об этом не потому, что он жаловался, а потому, что время от времени его лицо неожиданно искажалось гримасой. К тому времени его волосы поседели, а лицо так глубоко изъели морщины, что при улыбке они разбегались в разные стороны. Память уже начинала ему изменять, а иногда, казалось, он просто не находил слов, чтобы выразить свою мысль. Когда это происходило, он требовал, чтобы рядом с ним сажали Гуторма, и, обняв младшего сына, улыбался и загадочно рассматривал небо, будто бы отца ожидала иная судьба, не такая, как всех нас.
Среди нашего народа не принято чтить смерть от слабости, которая приходит вслед за старостью. Валгалла — это место для храбрых мужчин, которые погибают в битве. Те же, кто умирает своей смертью, вместо Валгаллы попадают в Хель, чтобы остаться там, среди женщин, детей, трусов и других людей, которые при жизни не сумели научиться владению мечом. Там они будут подчиняться темной богине, имя которой повторяет название места, которым она правит. Но существует и другая возможность. Однажды вечером мать отвела нас в сторону и подготовила отца. После еды он потребовал медвежьи шкуры, которые воин надевает чтобы придать себе мужества в бою. Отец собирался принести себя в жертву Водену, чтобы тем самым купить себе место в Валгалле. Для того чтобы облачиться, ему понадобилась помощь Хёгни и Гуннара. Братья молча делали свое дело, бросая друг на друга многозначительные взгляды. Когда отца одели, Гуннар и Хёгни сели на длинную скамью, стоявшую вдоль стены зала, где уже расположились мы с матерью.
Гуторм тоже был с нами. Он устроился на полу и играл с подолом моего платья. Казалось, даже он понимал, что происходило нечто важное, поскольку через некоторое время бросил игру и стал наблюдать за отцом вместе со всеми нами.
Издалека донеслись первые раскаты грома. Тор приветствовал нас на новой земле, давая знать, что вскоре дарует нам дождь, необходимый для вызревания первого урожая. Мы слушали его приветствия и смотрели на отца в свете факелов. Он глубоко дышал, делая вдохи через нос, и глядел прямо перед собой широко раскрытыми глазами. Очевидно, он даже не замечал нашего присутствия и прислушивался к голосу, которого никто из нас не улавливал. Тянулись мгновения, отец стал дышать еще глубже, а его глаза раскрылись еще шире, казалось, что они выскочат из глазниц. Губы отца были сжаты, вокруг них собрались глубокие морщины. Мне почудилось, что отец стал выше. Тут гром загрохотал громче. Внезапно отец закричал и вскочил. Я почувствовала, как тоже встала, повинуясь порыву обнять отца. Но Хёгни, державший меня за руку, сильнее сжал пальцы. Отец выбежал в открытую дверь, подняв над головой меч. И тут же, будто мы были органами одного тела, все бросились за ним, толпясь и толкаясь возле порога, чтобы увидеть, что станет делать отец. В медвежьих шкурах он выглядел гораздо крупнее, а его неистовые крики, казалось, принадлежали другому, более молодому человеку, — истинному воину. Тор увидел и услышал его, потому что с небес вдруг вырвался мощный ломаный столп огня и ударил прямо в то место, где стоял отец, приветствуя мечом Валгаллу. Для старого воина нет большей чести, чем погибнуть от удара молнии. И вот Тор избрал отца для чертогов Валгаллы.
Помогая матери, я думала, есть ли у меня право противиться желаниям человека, так сильно любимого богами. Не настроит ли это богов против меня? К тому же, я могла запятнать и себя, и своих братьев, так как, говоря о том, что мой брак должен послужить интересам бургундского народа, отец едва ли имел в виду несколько золотых монет. Не исключено, что братья сейчас находят выгоду в моей свадьбе с Сигурдом, поскольку за эти годы они стали моими союзниками.
Мы устроили пир в честь франков, а потом взяли факелы и направились к краю леса, к месту погребения отца. К тому времени мужчины выпили много меда, и в воздухе разносились крики и пение. Слуги услышали шум и вышли из своих домов, чтобы присоединиться к нам в ночной прохладе. Так мы и стояли. Наши тела, голоса и свет факелов образовывали полукруг. Франки, бургунды и слуги бургундов. По центру полукруга Гуннар, Хёгни и Сигурд опустились на колени и руками выкопали яму в земле. Хёгни собирался обнажить свой меч, но Гуннар остановил его, сжав пальцами запястье.
— Нельзя исключать Гуторма из нашего братства, — сказал он.
— Для меня это будет честью, — ответил Сигурд, осматривая полукруг в поисках мальчика.
Найдя его, он поманил рукой, и Гуторм неуверенно вышел. Тогда Хёгни вынул меч из ножен и вонзил его кончик в свою ладонь под одобрительные крики франков и бургундов. Гуторм был зачарован видом струящейся крови и стал издавать рычащие звуки, и, когда крики стихли, франки, стоявшие близко к нему, разразились оглушительным хохотом. Сигурд жестом приказал им замолчать. Тогда Гуторм попытался сбежать, но Гуннар схватил его за руку. Мать, стоявшая рядом со мной, прикусила губу.
— Ему страшно, — крикнула я.
— Успокойся, пришла твоя очередь, — настаивал Гуннар, не обращая внимания на мои крики. И стал готовиться проткнуть ладонь Гуторма окровавленным мечом, но мальчик вдруг вырвался и бросился ко мне.
И снова франки засмеялись. Гуннар уже собирался пойти за Г'утормом, как Хёгни крикнул:
— Он не понимает наших ритуалов. Оставь его, пусть стоит с женщинами.
Гуннар уступил и вернулся к Хёгни. Взяв меч, он быстро проткнул свою ладонь и передал оружие Сигурду. Тот сделал то же самое. Потом Сигурд и Гуннар сжали истекающие кровью руки друг друга, и их кровь, смешавшись, потекла по рукам и туникам в своеобразный сосуд-хранилище, который они вырыли в земле.
— Брат! — крикнул Гуннар.
— Брат! — отозвался Сигурд.
Потом Хёгни и Сигурд соединили руки в рукопожатии и повторили тот же ритуал. В свете факелов было видно, как блестят глаза Хёгни. Когда Гуннар, Хёгни и Сигурд покрыли землей место, где хранилась их смешанная кровь, сделали над ним небольшое возвышение и положили сверху камень, толпа разразилась громкими криками.
Вернувшись в дом, вся наша компания снова подняла питьевые рога, и началось бурное веселье. Вскоре Сигурд, ставший побратимом моих братьев, осмелел и покинул свое место рядом с Грипнером, место для почетных гостей, и пересел ко мне, на длинную скамью. Я прижала руку к его руке в знак того, что больше не сержусь.
Грипнер попросил принести арфу Гуннара. Получив ее, он запел старым надтреснутым голосом о вестготах, смелых и умных гаутах, которые ворвались в империю многие годы назад и под руководством Аларика Смелого развязали великую войну, чтобы римляне не забывали о том, что и они уязвимы.
Следом арфу взял молодой франк, которого я никогда не видела раньше. Он пел о том, как первое племя гаутов, завоеванное гуннами, вынуждено было забыть собственные традиции, посвятив жизнь служению гуннам.
Потом Грипнер снова попросил арфу. На этот раз он пел о плаче франков, потерпевших поражение от римлян, и о доблестных воинах, обнаживших свои мечи против Аэция. И песнь его была так хороша, что Гуннар со слезами на глазах снял один из своих золотых перстней и подарил его Грипнеру в благодарность за песню. Ничто так не трогало сердце Гуннара, как красивые слова, свитые воедино с нитью музыки и сотканные в сказание о прошлом. Все мы не оставляли надежд на будущее, Гуннар же отказался от них, когда мы покидали Вормс. Отсутствие надежды наполнило его сердце горечью, а горечь сделала его злым. Музыка и стихи остались единственным средством пробудить его сердце.
Вдохновившись песней Грипнера, Гуннар взял арфу и спел франкам то сказание, которое они все ждали: о смерти отца. Они уже знали, как это произошло, но им не терпелось услышать обо всем в подробностях. Искусство, с каким Гуннар поведал им об этом событии, наполнило их великой радостью.
В то время как франки по-прежнему поднимали свои питьевые рога за удачу отца и дар Гуннара, Сигурд прошептал мне: «Придет день, и обо мне будут петь точно так же».
Я глянула на него. Сигурд улыбался, его глаза блестели от выступивших слез, он смотрел на мужчин, продолжавших выкрикивать одобрительные восклицания песне Гуннара.
— Это так важно для тебя? — спросила я.
— Да, — резко ответил он. — Нет для меня большего желания, чем быть упомянутым в залах благородных гаутов вечерами, когда их сердца легки, а мысли спокойны.
Моя любовь к Сигурду была широка, как небо, держащее на себе весь мир от начала до конца, но весь этот день мне приходилось отгонять от себя мысль о том, что он оказался либо глупцом, так легко поддающимся влиянию Регана, либо, того хуже, стяжателем, которому золото дороже людей. Теперь же, глядя в восторженное лицо Сигурда, отражающее его мысли, я вдруг все поняла.
Сигурд хотел того, к чему стремятся все мужчины, — чтобы его помнили, а в памяти своей — любили.
Огонь в очаге уже чуть теплился, и некоторые франки уснули прямо над своими питьевыми рогами. Гуннар больше не поддавался на уговоры спеть, но продолжал играть на своей арфе, повторяя мелодии, которые мы слышали ранее, и напоминая об историях, которые они сопровождали. И так хорошо его пальцы справлялись со своей работой, что спящие улыбались, а бодрствующие сворачивали свои плащи в подушки и подкладывали под головы. Хёгни принес свой набитый соломой матрас и предложил его Сигурду, но тот отказался. Тогда Хёгни притащил покрывало из овечьей шкуры, которым я укрывалась по ночам, и они с Сигурдом укутали им меня. Потом Сигурд взял меня за щеку рукой, все еще покрытой кровью моего брата, и уложил мою голову к себе на плечо. Так мы и спали вместе, сидя на жесткой скамье в окружении других людей и не испытывая необходимости описывать друг другу всю глубину своего счастья.

6

Гуси появились внезапно. Их были сотни и сотни. Они заполонили небо над болотом так, будто надвигалась буря. Привыкнув к нам с Гугормом с прошлого лета, гуси спокойно занимались своими делами и не обращали на нас ни малейшего внимания. Кроме тех случаев, когда мы угощали их хлебными крошками. Тогда они собирались вокруг нас, сражаясь друг с другом и моля, чтобы их узнали. Порой, когда у нас не было крошек, кто-нибудь из них подходил ко мне вразвалочку и заговаривал на своем гусином наречии, рассказывал, что понимает мои заботы. Во всяком случае, мне так нравилось думать.
Их птенцы появлялись на свет, покрытые пухом, с уже открытыми глазами. И почти тут же были готовы покинуть гнездо, чтобы плыть и питаться рядом со своими родителями в мелком мутном озере. Когда же они уходили из гнезд навсегда, перерастая их к середине лета, мы с Гутормом собирали пух, который гусыни выщипывали из своих мягких боков, чтобы выстлать постель для малышей. Пух мы должны были отдавать римлянам в часть уплаты ежегодной подати. Но я задумала оставить часть и для себя, потому что мечтала о пуховом матрасе, на котором мы с Сигурдом будем спать после свадьбы. Да, я решила, что лучше выйду замуж за Сигурда и проживу остаток дней, вымаливая у отца прощение, чем откажусь от своего счастья и проведу всю жизнь в отчаянии. Разумеется, это решение, принятое почти мгновенно, основывалось на надежде, что Сигурд вернется с гор и станет обладателем золота гномов. Именно золото, а не человек, который сможет его добыть, будет обладать достаточной властью, чтобы убедить моих братьев пойти против воли отца. Тогда я не знала, какие ужасные последствия повлечет это решение.
Дни я проводила на болотах, в тишине и уединении, а вечера — в шумных многолюдных собраниях. Мы ожидали римских собирателей подати со дня на день. Работники все время приходили к нам в дом, встречались с братьями, которые оценивали все, что было выращено за год. Братья решали, какую часть урожая следовало отдать римлянам, чтобы умилостивить их. Хёгни считал, что б этом году мы должны быть сдержанны в своих приношениях. Он говорил: поскольку гунны напали на Восточную империю, Западная должна понять, что в их интересах проявить снисходительность к своим «соседям-варварам», как они нас называли. Большая часть армии Западной империи состояла из гуннов-наемников. Теперь же мы узнали от франков, что гунны стали ненадежным союзником, и римлянам нужно заполнить образовавшуюся брешь. А кто лучше римлян знает, как у нас обстоят дела с живой силой? Гуннар был не согласен с Хёгни. Он настаивал на том, что договор Бледы и Аттилы с Аэцием сейчас крепок, как никогда, и поэтому будет неразумно провоцировать римлян, давая меньше, чем те рассчитывают получить. Взгляды наших работников тоже разделились, и потребовалось несколько вечеров, чтобы прийти к общему мнению. Мы решили спрятать остатки золота, которое у нас было, но предложить римлянам соль, шкуры, мыло, репу, свеклу, пух и половину годового урожая меда. Римляне очень любили мед, хотя и не сквашивали его, чтобы сделать хмельной медовый напиток, как это делали мы. Они делали из меда сладости, а их женщины, как говорили, смешивали его с молоком и использовали в качестве притирания, делавшего их кожу мягкой. Вдобавок мы отдадим половину своих слуг рекрутами в римскую армию. Это решение далось нам непросто, но поскольку у нас было больше слуг, чем самих бургундов, то просто не оставалось иного выбора, если мы хотели восстановить королевство, как завещал мой отец. К тому же римляне едва ли смогли бы нас различить. Для них варвары были варварами. Работники бросали жребий, чтобы решить, кто из них пойдет к римлянам, но наши личные слуги остались в неприкосновенности.
Решив эти насущные вопросы, мы занялись сбором меда, потому что соты к тому времени ломились от сладких запасов. Никто не остался в стороне. Слуги чинили лестницы, которые расшатались с прошлого лета, прилаживали к ним новые ступени. Нам с Гутормом поручили переносить сосуды, в которые складывались соты, собранные Хёгни. Наши работники вместе со своими семьями занимались тем же самым.
В тот вечер, когда пришли римляне, мы тоже собирали мед. Мы шли в глубь леса, и Хёгни нес Гуторма на плечах. Хёгни нравилось петь во время сбора меда. Он старался не петь в присутствии Гуннара, потому что тот все время высмеивал его громкий немелодичный голос. Подобно Гуннару, Хёгни тоже сочинял песни, но в отличие от тех, что получались у старшего брата — меланхолических, подобных плачу о дне прошедшем, — мелодии Хёгни всегда поднимали настроение. Сейчас он исполнял песню для умилостивления пчел, чьи соты с медом намеревался забрать. В ней он сравнил разгром в ульях с разгромом нашего дома в Вормсе и уверял пчел, что они построят новый улей, который будет еще выше и крепче прежнего. Я шла следом за Хёгни и, когда он запел во второй раз, стала ему подпевать. Один из наших слуг, Кламар, сопровождал нас, неся лестницу и факел. Кламар не пел с нами, и по его виду я поняла, что ему было даже неприятно нас слушать.
Подойдя к дереву с пчелиным гнездом, которое Хёгни выбрал накануне, Кламар собрал ворох веток, поджег их факелом и передал Хёгни. Потом он придерживал лестницу, пока Хёгни на ней стоял. Пчелы немедленно покинули дупло в паническом бегстве от дыма, многие из них попали в огонь. Нам не нравилось их убивать. Хоть нам всем доставалось от жгучих жал, сладкий дар был достаточной компенсацией за наши страдания. Пчелы являлись лишь инструментом, жизненное предназначение которого заключалось в том, чтобы отдавать мед Водена его народу. Так же и мы служили инструментами в деле восстановления бургундского королевства. Среди нас не было ни одного человека, который не благодарил бы Водена за то, что он наделил пчел магией меда, ибо есть ли что-нибудь чудеснее меда? Но в тот вечер Хёгни не смог возблагодарить Водена. У него даже не хватило времени на то, чтобы взрезать соты. Он все еще сидел на дереве, когда увидел свет факелов. Огней оказалось слишком много, и были они слишком близко, чтобы принадлежать группе таких же, как и мы, охотников за медом. Хёгни издал клич, похожий на крик совы, чтобы предупредить всех, кто находился на расстоянии звука, и спустился с лестницы. Выражение удовольствия от сбора меда сошло с его лица. В отличие от Гуннара, который настаивал на том, что мы могли бы многому научиться у римлян, особенно их мастерству в изготовлении орудий и строительстве, Хёгни римлян презирал. Он спорил с братом, утверждая, что нам нечему учиться у мужчин, которые согласны жить в городах, обнесенных стенами.
— Кламар, — крикнул Хёгни. — Отведи мою сестру и Гуторма в свой дом и держи там, пока римляне не уйдут.
Кламар какое-то время постоял с открытым ртом, явно стараясь подобрать слова, чтобы намекнуть Хёгни, что ему не хотелось бы держать Гуторма под своей крышей. Кламар был человеком, полным предрассудков, и я часто видела, как он делал знаки, призванные отогнать зло, когда Гуторм подходил к нему слишком близко. Но сейчас любое его слово могло вызвать гнев Хёгни, поэтому Кламар вздохнул и повернулся, чтобы отвести нас с Гутормом. Хёгни в это время взял факел и подался в другую сторону, на встречу с римлянами.
Проводя нас в свой дом, Кламар тут же удалился, чтобы предупредить остальных слуг о приходе римлян. В результате в поселении поднялся гул, способный соперничать с жужжанием пчел, окруженных клубами дыма. Как я и предполагала, Кламар не вернулся, но поскольку я не испытывала к нему ни малейшей симпатии, то была только рада его исчезновению. Я простила бы Кламару, что он относился к Гуторму как к источнику зла, ведь он просто ничего не знал о моем брате, но Кламар, похоже, и к другим людям относился не лучше. Правда, не так плохо, как к Гуторму. Кламар сторонился веселых разговоров, его маленькие серые глазки всегда так и стреляли взглядами из стороны в сторону, чтобы никто не догадался, о чем он думает. Кажется, я ни разу не видела улыбки на его лице. Так что, если начнется битва, нам с Гутормом лучше быть подальше от Кламара.
Но битвы не должно случиться. В конце концов, к нам пришел всего лишь отряд сборщиков податей, а не армия. Скорее всего, Хёгни решил спрятать меня из-за дошедших до него слухов о том, что римляне весьма любили «варварских» женщин… Вскоре я разглядела римлян сквозь щелку между бревнами в стене дома Кламара. Правда, врагов почти не было видно из-за металлических шлемов и доспехов, которые надевались поверх туники — «стены вокруг тела», как называл их Хёгни. Римлян было человек пятьдесят, они въезжали в поселок плотными рядами по пятеро, представляя собой красивое зрелище. Отряд замыкала запряженная лошадьми повозка. На нее мы должны были складывать свои риношения. За повозкой шел Хёгни и разговаривал с предводителем римского отряда на языке гаутов. Когда римляне остановились, Хёгни свистнул, подзывая слуг. Те стали нерешительно выходить из своих домов, пока римляне спешивались. Приняв коней у гостей, слуги отправились в хранилище, где мы сложили подать.
Тут я увидела Гуннара. Он нес сосуд с медовыми сотами и тащил за собой лестницу. Но для того, чтобы поприветствовать римского вождя, заключив его в объятия, он немедленно опустил свою ношу на землю. Гуннар принял римлянина так, словно тот был его братом. Мне стало интересно, как Хёгни будет приветствовать римлянина. По тому, как сузились его глаза, когда он наблюдал за поведением брата, я догадалась, что сам он окажет «гостю» далеко не такой радушный прием. Когда Гуннар и римлянин разомкнули свои объятия, последний выкрикнул приказ своим людям, и двое из них попытались вытащить из телеги огромный деревянный сосуд. Римлянин сказал что-то, что мне не удалось расслышать, но его слова заставили Гуннара громко рассмеяться. Затем брат вместе с предводителем отряда направились в сторону нашего дома, а Хёгни и остальные потянулись следом.
Я решила, что в деревянном сосуде находилось римское вино, и убедилась в правильности своих предположений, когда со стороны дома до меня донеслись смех и радостные вскрики. В Вормсе римляне никогда не были настолько дружелюбны, а мы — так гостеприимны. Поскольку все указывало на то, что римляне останутся у нас на ночлег, я стала оглядываться в поисках постели для сонного Гуторма. Мне удалось найти лишь плащ, жесткую, грязную смердящую ветошь. Я расстелила его на полу и заставила Гуторма лечь. Потом я пела ему пчелиную песню Хёгни до тех пор, пока он не уснул.
С наступлением сумерек на улице стало холодать. Нужно было подкинуть дров в очаг. Поскольку в доме я не нашла никакого запаса дров, мне пришлось выйти наружу. У дверей не оказалось даже поленца, а таскать запасы других слуг мне не хотелось. Какое-то время я постояла в темноте, собираясь с духом, чтобы пойти туда, где лежали запасы наших собственных дров: ко входу в наш дом. Я была настолько поглощена тем, как остаться незамеченной у открытой двери, что не обратила внимания на фигуру, сидевшую на камне слева от меня. Я тихо вскрикнула и уронила на землю поленья, которые успела взять. Они покатились к ногам незнакомца.
— Сестра? — спросила тень.
Это Хёгни! Я тут же побежала к нему. Хёгни огляделся и, убедившись, что никто нас не видит, подвинулся, уступив мне место на камне. Потом он протянул мне свой питьевой рог. Я сделала глоток и, поняв, что в нем было, тут же выплюнула на землю.
— Разве ты не любишь римское вино? — засмеялся Хёгни.
— Я вообще не люблю ничего, что имеет отношение к римлянам.
— Я тоже.
— Тогда почему ты пьешь их вино?
Он провел пальцами по моей щеке. Из-за вина от него неприятно пахло. В гуле, слышном из нашего дома, я ясно различала смех Гуннара.
— Я ненавижу в римлянах все, кроме их вина, — сказал он. — А вино у них доброе. Очень, очень доброе, — и он допил все, что у него оставалось.
— А наш брат? — спросила я. — По-моему, ему как раз многое нравится в римлянах.
Хёгни посмотрел на меня. В лунном свете я отчетливо видела шрам, деливший лицо на две части: он под углом пересекал лоб, нос и уходил вниз по щеке. Хёгни получил его много лет назад во время поединка с Гуннаром. Это было случайностью. Из-за шрама лицо брата приобрело свирепый вид, и женщины его сторонились. Я обычно не обращала на шрам никакого внимания. Если бы не он, лицо Хёгни можно было бы назвать красивым — прямой нос, рельефная челюсть, выпуклые губы и большие ярко-голубые глаза. Но этой ночью тень от лунного света, казалось, врезалась в линию шрама и не желала его покидать.
— Не надо недооценивать Гуннара, — предупредил меня Хёгни. — Он слишком хорошо помнит, что сделали с нами римляне в прошлом. Ведь находим мы применение клыкам и шкуре волка, по-прежнему ненавидя волков.
— Да, но стоит ли обнимать волка?
Хёгни бросил взгляд на наш дом.
— Тише. Тебя могут услышать. Давай, иди уже. Никто не должен тебя заметить.
— Ну и пусть, я не боюсь. Пускай меня слышат, — произнесла я, но уже тише, потому что на самом деле мне стало страшновато.
Я хотела добавить кое-что еще, но Хёгни зажал мне рот. Мы наблюдали, как юный римлянин, спотыкаясь, вышел из дома, держа в руке питьевой рог. Он посмотрел на звездное небо, потом сделал свободной рукой жест, который я никогда не видела ранее, и побрел на нетвердых ногах к дубам. Мы с Хёгни слышали, как он мочился за одним из них.
— А что это за жест он показал? — спросила я, когда римлянин вернулся в дом.
— Наверное, молился одному из своих богов, — рассмеялся Хёгни. — Знаешь, римляне не могут долго держать в себе вино! Я слышал, что, выпив лишнего, они засовывают пальцы себе в горло, чтобы их вырвало. Потом идут спать, а проснувшись, начинают пить снова.
Хёгни смеялся и смеялся, и я поняла, что он и сам выпил немало. Когда он успокоился, я спросила:
— Что значит «своих богов»?
— Думаешь, боги есть только у гаутов?
— Ты хочешь сказать, что римляне молятся Водену, Тору и…
— Глупая девчонка! Нет, конечно. У них свои боги.
— Но как это возможно, если наши боги создали мир и людей в нем?
Хёгни хлопнул себя по колену и почти завыл от смеха.
— Я и не знал, что моя сестра такая невежда! — весело воскликнул он. — Возвращайся в хижину Кламара и молись Водену о том, чтобы он даровал тебе мудрость.
Я быстро встала.
— Я лучше помолюсь Водену о том, чтобы мои братья в один прекрасный день узнали, что такое доброта, — с этими словами я ушла, нахмурившись, но унося в своем сердце любовь к Хёгни.
Однако мысль о том, что римские боги смотрят на нас из Валгаллы, общаясь или воюя с нашими богами, напугала меня. Когда мне стало невыносимо слышать за своей спиной смех Хёгни, я побежала.
Я долго лежала на полу и дрожала. Дрова я оставила там, где они упали, и теперь у меня не хватало мужества вернуться за ними. Для того чтобы отвлечься от мыслей о римских богах, я стала думать о Гуннаре и о том, будет ли он и дальше укреплять союз с римлянами. И теперь я неожиданно поняла, что ему ничего не стоит выдать меня замуж за одного из римлян, чтобы добиться более сильного и плодотворного союза. Эта мысль напугала меня еще больше, чем предыдущая, о римских богах на Валгалле, и я прижалась как можно ближе у Гуторму, спящему на вонючем плаще. Несмотря па все усилия уснуть, я то и дело ловила себя на попытке представить, каково это — быть замужем за римлянином. Я знала о римлянах лишь то, что они безжалостны, жадны, а их женщины любят мед. В своем воображении я представляла, как втираю мед в кожу и молюсь богам, чьи имена и поступки мне незнакомы. Сквозь грезы до меня донесся стук копыт. Лошади галопом мчались по нашим пастбищам. Это слуги наших работников ехали на лошадях своих хозяев, чтобы вступить в ряды римской армии и отправиться в пределы Западной империи вместе с остальными приношениями. Мне тало жаль их, и я помолилась Водену о том, чтобы с ними хорошо обращались.
Я проснулась до рассвета, все еще расстроенной и замерзшей, не в силах пошевелиться. Постепенно я поняла, что дрожала всю ночь. Я не могла вспомнить, какие сны видела, но точно знала, что в них был Гуннар, и что меня, в конце концов, выдали за римлянина. Я снова услышала лошадей и решила, что теперь это кони римлян, готовящихся к отъезду. Мне не хотелось выходить из хижины до тех пор, пока те не отправятся восвояси, поэтому я попыталась снова уснуть. Закрыла глаза и стала думать о матери. Неужели ей тоже пришлось ночевать в одной из хижин наших слуг? Мне представилось, что она у Марты, в спокойствии и тепле у очага старой женщины. Подумав об огне, я снова уснула, но мне тут же привиделось, что я лежу на снегу, окруженная римлянами, которых узнала по крепким сапогам, не решаясь взглянуть им в лица. Они стояли надо мной и говорили на своем языке. Я зажмурила глаза, чтобы они не догадались, что я очнулась, и стала молиться о том, чтобы они поскорее устали меня рассматривать и ушли. И вдруг внезапно я оказалась в другом месте. Я по-прежнему лежала на земле, но на этот раз — в высокой болотной траве. Римлян больше не было, но теперь меня окружали гуси. Подобно римлянам, эти гуси тоже говорили обо мне, однако их язык я понимала лучше, чем римский. Они обсуждали, как мне помочь, чтобы я не дрожала. Потом вожак предложил гусям собраться и прижаться ко мне. Так они и поступили, и я сразу же почувствовала себя в тепле и покое. Но потом один из гусей наклонил голову и нелепо поцеловал меня в щеку. Даже во сне я поняла, что поцелуй был настоящим, и вынырнула в явь.
— Мама? — пробормотала я со все еще закрытыми глазами. Я слышала, как глубоко дышит во сне Гуторм, по никаких других звуков различить не смогла. Я чувствовала вес покрывала па своем теле. Это его во сне я приняла за гусей.
— Хёгни?
И снова не получила ответа. Конечно же, никто из римлян не стал бы укрывать меня и так нежно целовать. Тихо было и внутри хижины, и снаружи. Я чувствовала, как сквозь щель в стене просачивается солнечный свет. Теперь я была уверена в том, что римляне уже уехали, открыла глаза и принялась рассматривать затылок Гуторма. Его светлые волосы сбились, и пришла пора снова его искупать.
— Гуннар? — спросила я еще громче. Но я знала, что это не Гуннар, потому что он редко меня целовал. Потом мне пришло в голову, что это Кламар, поскольку кроме него никто не вправе входить в эту хижину как хозяин. В ярости я тут же села, чтобы дать отпор и… увидела перед собой веселое и удивленное лицо Сигурда.
Теперь я была уверена в том, что все еще сплю, но не могла позволить себе просто так отпустить этого призрака. Я бросилась в объятия Сигурда и тогда поняла, что это не сон. Мы прижимались друг к другу и смеялись, как дети, наблюдая за тем, как просыпается Гуторм. Еще больше мы обрадовались, когда Гуторм, посмотрев на Сигурда широко распахнутыми глазами и облизнув губы, выбрался из-под его плаща и присоединился к нашему объятию. Я была бы счастлива замереть в этом объятии навсегда, но спустя мгновение Сигурд встал на ноги, потянув за собой меня и Гуторма.
— Скорее, идем! — сказал он. — Твоим братьям нельзя сейчас видеть нас вместе. Полночи я наблюдал за поселком с окраины леса. Римляне ушли незадолго до рассвета. Потом я заметил, как Кламар выходит из чужой хижины. Он рассказал мне, что вы с Гутормом ночуете здесь.
Я заглянула в его глаза и подивилась — как мне могла прийти в голову мысль о том, что ему не удастся что-либо из его начинаний.
Мы шли рядом, держась за руки, — Сигурд, Гуторм и я, обогнули ряды хижин и направились вверх по холму, к нашему дому. Небо затянуло облаками, а воздух стал прохладным и влажным. Хёгни, мать и Гуннар сидели возле входа в дом, под дубами. Наверное, они обсуждали встречу с римлянами. Гуннар первым поднял на нас глаза. Увидев Сигурда, то от удивления открыл рот. Хёгни, заинтересовавшись тем, что могло так напугать брата, тут же вскочил и побежал навстречу. Мать застыла, разинув рот, не в силах закончить то, что она до этого говорила. Я прикрыла лицо, чтобы скрыть счастливую улыбку.
— Брат! — воскликнул Хёгни. — Ты вернулся! Ты жив!
— И добыл золото дракона! — сообщил Сигурд.
К тому времени и Гуннар опомнился и бросился навстречу. Он подбежал к Сигурду и сердечно его обнял.
— Давай же немедленно пойдем и принесем благодарственную жертву за твое возвращение! Все рассказы потом! — закричал он.
— Я буду этому рад, — сказал Сигурд, потом выступил вперед и поклонился матери.
Она подняла голову и улыбнулась, но по ее глазам я видела, что она не рассчитывала на возвращение Сигурда.
— Это хорошая весть, — сказала она без выражения. — Я приготовлю все для жертвоприношения. — Мать встала и пошла вниз по холму, на ходу подзывая слуг.
Вскоре после этого мать со слугами показалась со стороны пастбищ. Они вели хорошего толстого ягненка. Мы спустились им навстречу, а потом отправились в священную рощу недалеко от могилы отца. Я, Сигурд, мать и братья вошли в рощу, в то время как слуги остались в стороне, вытягивая шеи и толкаясь. Поскольку у нас не было времени приготовить для ягненка подобающий венок, мать послала кого-то из слуг набрать цветов недалеко от рощи. Она ловко сплела их и подоткнула под веревку, завязанную вокруг шеи ягненка. Гуннар взял другой конец веревки и подвел ягненка к каменному алтарю, стоявшему в дальнем конце рощи. Там Гуннар поклонился перед тем, как развернуться и отвести ягненка назад, ко входу в рощу. Гуннар трижды подводил его к алтарю и возвращался обратно. На четвертый раз он поднял ягненка вверх, чтобы мы все могли его видеть. Слуги начали петь. Гуторм тоже что-то напевал и счастливо раскачивался из стороны в сторону рядом со мной. Гуннар положил блеющего и брыкающегося ягненка на алтарь, а Хёгни вынул из ножен свой меч и, переводя взгляд с одного священного дерева на другое, стал говорить.
— Благодарим тебя, Воден, за возвращение нашего брата и благие дела, которые он сотворил во имя твое! Прими этого жирного ягненка в знак нашей благодарности!
Когда он вонзил нож в сердце ягненка, голоса ноющих слуг зазвучали еще громче. Тогда и мы присоединились к песне, восхваляющей Водена, глядя на то, как отходит почти видимая жизненная сила ягненка и ярко-алая кровь бежит по алтарю. Хёгни поднял вверх окровавленный меч, и мы возрадовались еще больше.
Когда последняя капля жизненной силы ягненка была принята духами, населявшими рощу, тот замер. Хёгни разрезал его и, вынув сердце, печень, легкие и внутренности — то, что Воден любит больше всего, — положил все на алтарь, рядом с тушкой. Потом он вытер кровь с рук о землю возле священных деревьев, в то время как Гуннар вынул свой меч, отрубил ягненку голову и, проткнув ее, прикрепил к самому большому дубу.
Гуннар потребовал огня, и один из слуг протолкнулся через вход в рощу с полной охапкой ветвей и поленьев. Второй шел рядом, неся факел, и вскоре перед алтарем разгорелся костер. Все это время мы пели, вознося свои голоса к Валгалле. Когда костер разгорелся, ягненка, с которого к этому времени Хёгни успел снять шкуру, положили на бревна и поджарили. Мы пели, пока он жарился и остывал. Хёгни разорвал мясо на куски и передал каждому, находившемуся в роще, а потом и слугам за ее пределами. Наши голоса, охрипшие от долгого пения, смолкли. Каждый мужчина, женщина и ребенок получил свою долю почти одновременно, поэтому голоса стихли сразу. Уставшие, но воодушевленные общением с богами, мы вкусили плоть ягненка в прохладной темной утробе рощи.
Неожиданно начался дождь, обрушившись на нас тяжелыми холодными струями. Сигурд накрыл мне и Гуторму плечи своим плащом и вытолкал нас из рощи.
Дома мы собрались вокруг очага в зале. Я чувствовала, что промерзла насквозь, и стучала зубами, хотя и сидела рядом с огнем. Потом я чихнула, еще и еще. В голове разлилась тупая ноющая боль. Почувствовав, что готова чихнуть снова, я крепко сжала губы, чтобы не осквернять день возвращения Сигурда, но сдержаться все равно не смогла.
Согревшись, все остальные разошлись по своим местам, оставив очаг для меня и Гуторма. Гуннар и Хёгни сели на возвышении, на тронное место, раньше принадлежавшее отцу, Сигурд — напротив них, в другом конце зала. Мое место было на длинной скамье, возле матери, но я не могла заставить себя отойти от огня.
— Ну, что ж, — начал Гуннар, обращаясь к Сигурду. — Пришло время рассказать о путешествии. Не утаивай от нас ничего, брат. Мы достаточно долго ждали твоего рассказа и хотим, чтобы он нам запомнился.
Сигурд с гордостью улыбнулся.
— Я расскажу вам все, — ответил он громко. Хотя зал в нашем новом доме был не в пример меньше того, которым мы владели в Вормсе, Сигурда и братьев разделяло большое пространство. Мне же слух постепенно отказывал, отступая перед стремительно охватывавшей болезнью. Приходилось прилагать все усилия для того, чтобы выделить голос Сигурда из гулкого звона, наполнившего мою голову.
— Может, пойдешь в свою комнату? — внезапно резко бросил Гуннар.
— Она дрожит, — сказал Хёгни. — Пусть остается там, где сидит. Ей ведь тоже хочется об этом услышать.
— Она прекрасно услышит все из своей спальни, — настаивал Гуннар, но Хёгни лишь молча посмотрел на него, и, вздохнув, Гуннар вновь перевел взгляд на Сигурда.
— Как вы уже заметили, Регана со мной нет, — заговорил Сигурд.
Неожиданно он опустил глаза и посмотрел себе под ноги. Так он делал всегда, когда хотел, чтобы окружающие поняли, что его что-то беспокоит. Его лицо не умело выражать боль и страдание. У Сигурда была длинная и тонкая верхняя губа, украшенная в уголках ямочками. Ребенком он часто приводил своего отца в ярость, когда тот, устроив сыну нагоняй, замечал на его лице удивленное или смущенное выражение. Так Сигурд понял, что, опуская голову, может избежать отцовского гнева. Эта привычка хорошо послужила Сигурду, и он продолжал ею пользоваться.
— Мы обратили на это внимание, — нетерпеливо отозвался Гуннар.
— Но позвольте мне начать с самого начала, — сказал Сигурд, поднимая глаза.
— Мать, принеси меда, — приказал Хёгни.
— В такой ранний час? — удивилась она.
Но Хёгни, чьи глаза не отрывались от Сигурда, не удостоил ее ответом. Мать удалилась и вернулась с питьевыми рогами для Сигурда и братьев. Когда они были наполнены, Сигурд продолжил свой рассказ:
— Реган, франки и я направились к подножью гор, где разбили лагерь для ночевки. Мы принесли в жертву крупного оленя, на которого наткнулись по пути, и, как сегодня, увидели знаки того, что жертва была принята. Утром сопровождавшие нас франки повернули назад, в родные земли, а мы с Реганом оправились дальше одни.
Мы ехали медленно. Горы были очень круты, и нам приходилось продвигаться осторожно. Довольно часто мы слышали шаги снежных великанов за окружавшими нас деревьями. Наткнувшись на них в равнинной местности, мы легко могли бы уйти, поскольку, как вы сами знаете, они не слишком расторопны. Но в крутых и высоких горах великаны представляют серьезную опасность. Однако мы твердо направлялись вперед, поднимаясь все выше.
Итак, у нас ушло десять дней на то, чтобы добраться до самой высокой горы. Оказавшись на ней, мы обнаружили, что воздух там более тягуч, чем внизу. Сначала у нас кружились головы, и движения замедлились. Зверья там было мало. Нам еще везло, что каждый вечер удавалось подстрелить на ужин хоть кролика. А еще, братья, там стояла лютая стужа. Похоже, зима, уходя с земель, принадлежащих племенам, не пропадает совсем, а затаивается в горах, дожидаясь, пока у нее не восстановятся силы для следующего наступления.
— Дракон, — потребовал Гуннар. — Переходи уже к рассказу о драконе!
Сигурд мгновение недоуменно смотрел на Гуннара, затем продолжил:
— Реган принес с собой раздвоенную ветвь от яблони, на которую наложил заклятье, и с ее помощью направлял нас. Спустя еще три дня мы добрались до пещеры дракона. Мы подошли к ней ночью. Стоя перед ее входом и низко держа факелы, мы слышали дыхание гнома-дракона. Оно было таким громким, что трепетали кусты возле входа в пещеру. Признаюсь, братья, я боялся, что дракон учует нас, но Реган заверил меня, что драконы глупые создания, и пока мы будем осторожны и не попадемся ему на глаза, Фафнер ничего не заподозрит. Итак, мы спрятали лошадей на некотором отдалении от пещеры, а потом сами укрылись в кустах ежевики над пещерой и стали ждать рассвета.
Фафнер пробудился поздним утром, зарычав так громко, что со скалы сорвалось несколько громадных камней. Затем Фафнер вышел из пещеры и, с трудом переставляя свои чудовищные ноги, побрел в сторону небольшого озера к западу от нас. Путь, которым он двигался, оказался хорошо проторенным, видимо, он пользовался им постоянно. Мы знали, что нам оставалось лишь спрятаться где-то на пути дракона, чтобы убить его и забрать сокровища.
Гуннар встал и взял кувшин с медом, стоявший у ног матери. Наполнив рог Сигурда, он налил меда Хёгни и лишь потом себе.
— Скажи нам, брат, как выглядел этот дракон? — спросил он, вернувшись на место.
Сигурд поднял брови.
— Как выглядел? — смеясь, переспросил он. — Что ж, на этот вопрос непросто ответить.
Гуннар подался вперед и вопросительно уставился на рассказчика. Сигурд тоже внимательно смотрел на него, постепенно краснея. Потом, наконец, рассмеялся и громко сказал:
— Видишь ли, он весь был окружен дымом и пламенем!
— Дымом и пламенем? — переспросил Хёгни. Его глаза округлились, словно две луны.
— Но ты же видел его ноги! — возразил Гуннар. — Ты сказал, у него чудовищные ноги.
— Так и было. Иногда между клубами дыма, окутывавшего дракона, мы могли урывками узреть ту или иную часть его тела. Так мы и разглядели ноги. Но ни разу нам не удавалось увидеть его целиком. А ноги его действительно чудовищны, и их было две. Во всяком случае, я рассмотрел только две… Голова — огромная, пепельно-серого цвета, покрытая чешуей, подобно змеиной. Глаза — два темных круглых блюда, каждое размером с человечью голову. И… — Сигурд закрыл глаза, будто стараясь вспомнить дракона получше. — И с каждым выдохом он изрыгал струи пламени. Он был огромен, как трое мужчин. Нет, как четверо! В высоту — как четверо мужчин, и гораздо шире в обхвате. — Тут глаза Сигурда широко раскрылись. — Лишь Воден знает, что он находил на этой голой горе, чтобы насытить такое тело!
— Но ты сказал, что он постоянно ходил к озеру, — не унимался Гуннар. — Я думаю, он ходил туда за рыбой.
— Да, и я поначалу так решил. Но для того, чтобы насытить дракона, потребовалось бы огромное количество рыбы, брат мой, а озеро было небольшим.
— Но должно же…
— Неважно, чем он питался. Продолжай, — вмешался Хёгни.
Сигурд поднес к губам рог и какое-то время смотрел на братьев. Растерянное выражение лица явно противоречило его рассказу.
— Спустя некоторое время дракон вернулся в пещеру и в тот день больше не выходил. Ночью же, пока дракон спал, мы с Реганом придумали план и принялись за работу. Дым и пламя не давали нам увидеть дракона, но мы рассудили, что и ему не заметить нас. Тем более если мы хорошо спрячемся. И мы выкопали в земле огромную яму, как раз в том месте, где тропа Фафнера выходила к кромке озера. Там земля оказалась мягкой, поэтому копалась легко. Я спрятался в яму — в этом и состоял наш план. Реган же покрыл яму ветвями и ушел ждать на другую сторону озера.
И снова утром гора задрожала. При звуке рычания я обнажил меч и приготовился. Вскоре послышались шаги: бум, бум, бум! Земля сотрясалась вокруг меня. Дракон подходил все ближе. Сердце так громко билось в моей груди, что мне казалось — он обязательно услышит. Может, так и случилось, а может, дракон был гораздо умнее, чем считал Реган, потому что внезапно остановился и придержал свое огненное дыхание, будто желая прислушаться. Но хитрый Реган предвидел подобное. Он находился на дальней стороне озера, прямо напротив тропы дракона. И, заметив колебания Фафнера, внезапно выскочил из укрытия и позвал чудовище по имени.
Сигурд остановился, чтобы перевести дыхание и отпить из рога. Мое сердце бешено скакало от того, что я представила его в такой опасности. Гуннар и Хёгни, как я заметила замутненным взором своих саднящих глаз, ерзая на сиденьях, с нетерпением ждали, пока Сигурд осушит рог. Даже мать, казалось, слушала со вниманием. Дождь усилился, тяжелые капли громко колотили по крыше. Я подвинулась к огню, и Гуторм, заметив, что я отдалилась от него, сел ко мне поближе, продолжая катать между пальцами мертвую пчелу.
— Увидев Регана, вернее, услышав его голос, Фафнер пошел вперед, теперь уже быстрее, чем прежде, и с большей решимостью. Бум, бум, бум, бум, — звучали шаги дракона. Реган же подзадоривал его. «Я пришел за золотом, — крикнул он через озеро. — Не думаешь ли ты, что можешь вечно прятать его от меня?»
Фафнер пошел еще быстрее, тяжело дыша. Бум, бум, бум, почти так же быстро, как лошадь, когда всадник пускает ее в галоп. И земля вокруг меня стала ползти. Я поднял меч и помолился Водену, чтобы меня не похоронило заживо… — Сигурд посмотрел в сторону матери, но взгляд предназначался не ей. Он резко отдернул голову. — Или хуже того, чтобы дракон не ступил одной из своих чудовищных ног на мою яму и не раздавил меня. До того момента мысль о чем-то подобном и не приходила мне в голову. И тут внезапно все его огромное тело предстало перед моими глазами. Как раз, когда он собирался сделать последний шаг, отделявший его от ямы, я подпрыгнул и вонзил меч ему в сердце. Потом я упал обратно в яму. Брызнула драконья кровь, и все кругом наполнилось нестерпимой вонью. — Сигурд замолчал.
Я чихнула, и Сигурд метнул взгляд в мою сторону.
— Что случилось потом? — нетерпеливо спросил Хёгни.
— А потом, — медленно проговорил Сигурд, — жизненная сила навсегда покинула дракона. Он издал один-единственный стон, затем прокатился над моей ямой и канул в озеро. Все огромное тело дракона немедленно скрылось под водой. Я выбрался из ямы, покрытый кровью и грязью. Я прыгнул в воду, оседлал тонущего Фафнера и вынул меч, что оказалось нелегкой задачей, потому что твердая драконья плоть, казалось, не хотела его отдавать. Затем с дальнего края озера до меня донеслись крики Регана: «Сердце! Вырежи его сердце! Кто нам поверит, если мы вернемся без сердца?»
Я сам думал принести домой его голову или одну из огромных серых ног, или шипастый хвост. Но дракон слишком быстро исчезал в водянистой могиле, его голова и ноги уже были недосягаемы. Я просунул руку в рану, нанесенную моим мечом, и вынул сердце дракона. Оно свободно вышло наружу, будто бы ни на чем не держалось в теле. Вот оно, здесь, в моем кошеле. — И Сигурд потянулся к своему кожаному кошелю, висевшему на поясе рядом с мечом. Гуннар и Хёгни тут же поднялись со своих мест и одновременно подошли к Сигурду. Я тоже заставила себя выйти вперед и стала смотреть из-за спин братьев. Сигурд держал в руке что-то черное и покрытое личинками мух. Я быстро вернулась к огню.
— Но это сердце слишком мало, чтобы принадлежать такому существу! — воскликнул Гуннар. — Да оно не больше, чем сердце ребенка!
Сигурд посмотрел па него честными и невинными глазами.
— Я сказал Регану то же самое, когда увидел его.
— И что же тебе ответил Реган?
— Он напомнил мне, что Фафнер был гномом, который создал себе тело дракона для осуществления злобных замыслов. Но сердце его по-прежнему оставалось сердцем гнома. Посмотрите внимательнее и увидите след от удара моего меча. А еще вы заметите след моих зубов. Я откусил кусок сердца, чтобы обрести часть сил дракона. Это достаточное доказательство?
Гуннар нервно засмеялся.
— Брат, я не сомневался в тебе. Я лишь удивлен, что такое маленькое сердце принадлежало, по твоим словам, такому большому существу. — Он обменялся взглядами с Хёгни и вернулся на свое место. Хёгни кивнул матери, и та встала, неся кувшин с медом.
— А где же золото, брат? — спросил Гуннар почти шепотом, явно стараясь скрыть свое волнение.
— Ах, да. Золото. Сокровище дракона. Оно находилось там, где и должно было находиться, в пещере дракона. Огромный сундук, в котором оно сначала хранилось, оказался пуст, но золото — кольца и браслеты, мечи и монеты, чаши и броши невиданной красоты — валялось повсюду. Будто бы дракон получал удовольствие, разглядывая свои сокровища. Блеск оружия и украшений освещал темную пещеру. Дивное зрелище! И был там один меч… такой удивительной работы… — Сигурд покачал головой, словно не в силах найти слова, чтобы описать великолепие меча. — Его рукоять, — снова начал он, поднимая руку, — вырезана так… Реган говорил, что этот меч создал сам Воден. Но я отвлекся. Об этом расскажу позже.
Мы с Реганом не стали терять времени и обшарили всю пещеру. Убедившись, что в ней не осталось ничего, представляющего ценность, мы собрали золото и заполнили им сундук. Затем легли спать. Проснувшись в тот же день, мы стали собираться в обратную дорогу. Но даже совместными усилиями не смогли сдвинуть сундук с места. Тогда мы подвели лошадей ко входу в пещеру и сняли с Грани седельные сумки. Разложив золото из сундука по сумкам, мы с трудом подтащили их к Грани. Лошадь Регана была слишком стара, чтобы водружать на нее такие тяжести.
С горы мы спускались еще медленнее, чем поднимались. Грани упирался под весом золота и не хотел слушаться повода. А Реган, который достиг своей цели, к которой стремился так много лет, казалось, слабел с каждым часом. Это напомнило мне, как ваш отец начал чахнуть сразу после того, как смог заставить свой народ снова полюбить жизнь. И когда с восходом солнца Реган стал заметно слабеть, чего никогда не случалось раньше, он сказал, что его время пришло. Я же призывал Регана держаться, напоминая, каким уважением он будет пользоваться среди тех, кто его любит, когда вернется и все узнают, что Реган выполнил свой долг.
Как я уже говорил, мы мерзли и голодали. Нас окружали опасности. Волчий вой преследовал нас днем и ночью. Мы слышали шаги снежных великанов, которые явно наблюдали за нами, прячась за валунами. И каждый шаг давался нам с трудом. — Сигурд замолчал и посмотрел на Гуторма. Мальчик почувствовал его взгляд и поднял глаза. Тогда Сигурд опустил голову очень низко, но стал говорить громче, чтобы его по-прежнему слышали, — Увы, братья, Реган покинул нас на пути домой. Я видел, как он споткнулся в очень опасном месте, где наша тропа над пастью скалы была особенно узкой. Я бросился вперед, чтобы подхватить его, но нас разделял Грани с его непосильной ношей… и я ничего не смог сделать. Реган упал, перекатываясь с камня на камень, словно тряпичная кукла. Но во время падения он не издал ни звука. Говорю вам, он был готов уйти и ушел с миром. Но после этого мой спуск стал грустным путешествием. — Сигурд поднял голову и стал внимательно вглядываться в лица братьев. — Семь дней спустя я добрался до подножья горы и бросился искать его тело. Но не нашел.
Братья переглянулись. Потом Гуннар сказал:
— Должно быть, к тому времени его пожрал какой-нибудь зверь.
— Я тоже так подумал и был бы счастлив отыскать хотя бы его кости или клок плаща. Но обнаружил лишь лошадь. Я убил коня и похоронил во имя Регана в луговине, которая находилась прямо под тем местом, с которого он упал. Потом я помолился о том, чтобы конь сопровождал хозяина.
На какое-то время в зале повисла тишина. И снова мои братья обменялись взглядами, будто надеясь, что кто-то из них наберется смелости вернуть разговор к золоту. Сигурд сидел на краю стула, его руки свисали между колен, голова поникла, будто бы рассказ о путешествии лишил его последних сил. Наконец, он поднял глаза.
— И еще кое-что…
Братья насторожились.
— Перед тем, как я достиг ваших земель, со мной случилось нечто удивительное. Я встретил валькирию.
— Валькирию? — повторил Гуннар, поднимаясь на ноги.
— Значит, ты слышал о подобных существах?
— Слышал ли я о них? Разумеется! Это женщины, обладающие большой силой и приносящие удачу тем, кому они решают служить. Говорят, они могут выбирать среди павших тех, кто достоин Валгаллы, и сами их туда сопровождают. — Гуннар посмотрел на мать. — В Вормсе, когда наша мать была молодой, она познакомилась с валькирией. Мало того, валькирия находилась рядом с ней, когда я появился на свет. То были трудные роды. Я шел спиной, и все думали, что мать и я умрем, прежде чем меня извлекут из утробы. Но кто-то послал за валькирией по имени Ильдико. И на стене комнаты, где лежала моя мать, Ильдико вырезала руну. А потом родился я, и жизнь матери тоже была спасена, чтобы она смогла родить еще много детей.
Гуннар снова опустился на свое сиденье. Мать кивнула и уже открыла рот, чтобы что-то сказать, как Сигурд ее опередил.
— Ее зовут Брунгильда.
— И где же ты встретил валькирию по имени Брунгильда? — спросил Гуннар.
— Я похоронил коня Регана и заночевал в низине. Проснувшись, я увидал вдалеке черный дым, поднимавшийся от деревьев к небу. Я спрятал Грани, решив отправиться к источнику дыма пешком. Добравшись до места, я увидел повозки, выставленные вкруговую, будто бы их владельцы ожидали нападения. Горели как раз эти повозки. На земле лежали тела мужчин, женщин и детей. Они были мне незнакомы, но по одеяниям и повозкам я догадался, что передо мной гауты. Я шел мимо них, пытаясь определить, кто же их убил, но не находил ни оружия, ни других следов нападавших. Уже собираясь выкопать для них могилу, я услышал слабый призыв о помощи. Я перепрыгнул сквозь огонь и оказался в центре круга. Там, у моих ног, лежала фигура, которую я сначала принял за римского солдата, потому что на Брунгильде были шлем и латы, похожие на те, что я видел на римлянах. Из ее ноги хлестала кровь, орошая землю у моих ног. Призывая проклятья на голову римлян, я выхватил меч, готовясь ее убить, но она успела снять шлем, и я понял, что передо мной женщина. Я не стал опускать меча, потому что посчитал эту женщину виновницей смерти бедных людей, лежавших сейчас по ту сторону огненного круга. Но она приподнялась на локте и заговорила со мной на нашем наречии.
— Что же она сказала? — вопросил Гуннар.
— «Я не римлянка. Не убивай меня».
— И что ты ей ответил?
— «Кто же ты? И почему одета, как одна из них?» И тогда женщина сказала мне, что она — валькирия. Брунгильда пришла к беднягам из повозок, чтобы выбрать мертвых для Валгаллы. Но римляне, напавшие на них, все еще находились в лесу и увидели, как она, почувствовав расправу, стала надевать шлем, украденный у римлян. Они проследили за ней до самого места побоища, и их предводитель вызвал ее на бой. Битва была нелегкой, и, почувствовав, что слабеет, валькирия изобразила покорность и позволила римлянину утащить ее в центр кольца из повозок. Там он бросил Брунгильду на землю и попытался овладеть ею, в то время как другие римляне стояли вокруг, возле повозок, крича, подбадривая и ожидая своей очереди. Тогда она вывела на земле могущественную руну, призывающую огонь.
— Я и не знал, что существует такая руна! — воскликнул Гуннар.
— И я не знал, но ее история казалась правдивой. У меня не было причин в ней усомниться. И вокруг горел огонь…
— Продолжай. Что было дальше?
— Когда повозки неожиданно воспламенились, римляне, стоявшие возле них и наблюдавшие за насилием над валькирией, в страхе бежали. Их предводитель, увидев приближающееся пламя, вскочил на ноги и выхватил меч. Но его разум разрывался между желанием убить Брунгильду и необходимостью надеть штаны. Когда пламя с ближайшей повозки перекинулось на него, он выскочил из круга и помчался вслед за своими товарищами. Покидая Брунгильду, он нечаянно ранил ее в бедро. Рана оказалась глубокой, и Брунгильда потеряла много крови. Она не могла выбраться из кольца пламени, которое сама вызвала, чтобы спастись. Лежа на земле в ожидании смерти, она написала еще одну руну, на этот раз призывающую помощь. И сделала она это, как сама сказала мне потом, незадолго до моего появления.
Я поднял валькирию на руки, еще раз перепрыгнул через огненное кольцо и отнес ее подальше от мертвых тел, на мягкую траву. Неподалеку тек ручей, в его водах я омыл рану Брунгильды. Затем, оторвав полоску от ее туники, перевязал ногу над раной. Вскоре кровотечение остановилось. Тогда я стал рассказывать ей о своих приключениях, чтобы отвлечь от мыслей о ее бедственном положении. Представьте мое удивление, когда оказалось, что рассказ мой не был для нее новостью. Я спросил Брунгильду, почему она не поражена, она же напомнила мне, что валькирии обладают даром предвидения. Много лет назад она знала, что встретится с победителем дракона и обладателем золота богов.
Если я в ней и сомневался, то эти ее слова, братья, развеяли мои последние сомнения. Я поведал ей все то, что рассказал и вам, о Регане и Фафнере, но был очень осторожен и ни словом не упомянул о золоте. По понятным причинам я сказал ей лишь, что ходил к пещере дракона, чтобы помочь Регану отомстить за смерть отца. Тогда она ответила, что в благодарность за спасение своей жизни она готова выполнить одно мое желание. Если она знает руну для исполнения этого желания, она будет готова мне ее дать.
Братья, я лишился речи! Внезапно я понял, что не могу выбрать, чего именно я хочу больше всего на свете! Тогда я попросил ее перечислить руны, которые она знает. И она стала их называть: руны, приносящие победу в бою, сохраняющие питьевой рог от яда, дающие здравие, укрепляющие разум, усмиряющие ветер… Их было так много! — Сигурд засмеялся, потом сделал торопливый глоток из своего рога. — Братья, я жадный человек! Я захотел иметь все сразу. И когда я сказал об этом Брунгильде, она ответила, что готова стать моей женой и таким образом быть рядом со мной все дни моей жизни, чтобы каждый раз давать мне ту руну, которая необходима.
Тут Сигурд встал и подошел к очагу, возле которого сидела я. Он опустился рядом с Гутормом и протянул над ним руку, чтобы коснуться моих волос. Он не мог оторвать глаз от братьев, поэтому не заметил слез, быстро собиравшихся в моих глазах.
— Тогда я сказал ей, братья, что мое сердце принадлежит другой, — продолжил он. — Что я женюсь на Гудрун или не женюсь совсем. После моих слов она затихла и насупилась, как делают женщины, когда хотят добиться своего. И я уже подумал, что теперь она откажет мне даже в исполнении одного-единственного желания, как вдруг вспомнил: есть же простой выход! Я рассказал ей, что знаю короля, который будет рад взять валькирию в жены, и этот король — племянник великого короля, некогда правившего народом, более многочисленным, чем звезды на небе. Я поведал, что теперь этот народ уничтожен, а племянник, молодой король, всем сердцем стремится восстановить свое королевство. С этим бедным, но благородным королем она употребит свою мудрость и знание рун в полную силу. А еще я сказал ей, что король — мой побратим, и вскоре он будет обладателем части сокровища дракона, золота богов. Сможет ли тогда, став моей сестрой, она поделиться со мной своими знаниями рун? — спросил я.
Я оглянулась на Гуннара. Его губы растянулись в намеке на улыбку.
— И что же ответила валькирия? — нерешительно спросил Гуннар.
— Валькирия ответила, что она встретится с этим королем, и если он ей понравится…
Гуннар откинулся и громогласно захохотал. Хёгни тоже засмеялся и хлопнул Гуннара по спине широкой рукой. Я перевела взгляд на мать и увидела, что она смотрит на меня. Тогда я снова повернулась к огню.
Гуннар вскочил.
— Чего мы ждем? — воскликнул он. — Поехали к ней тотчас же! Сколько дней пути нас ждет?
Сигурд опустил голову.
— Валькирия настояла на том, чтобы я один вернулся за ней.
— Говори громче, брат!
Сигурд повысил голос, но его голова по-прежнему оставалась опущенной.
— Я сказал — она настояла, чтобы я вернулся за ней один. Не знаю, почему. Она мне не объясняла. Она ждет там же, возле кольца из повозок. Это один день пути отсюда, не более.
Гуннар резко опустился на свое сиденье.
— Почему же ты не привез ее сюда сегодня? — спросил Хёгни.
— Ей надо было обойти всех погибших и выбрать достойных Валгаллы. Это священный ритуал, и она должна выполнять его в одиночестве. Перед тем, как уехать, я вырыл могилу, а она пообещала похоронить все тела. К тому же она осталась без коня. Во время нападения римляне обрубили на повозках поводья, и лошади разбежались. А Грани и так был тяжело нагружен.
Братья замолчали, глядя каждый в свою сторону. История о валькирии вытеснила из их умов мысли о золоте. Но только на короткое время…
— А ты хорошо спрятал золото? — спросил Гуннар.
— Хорошо. Я закопал его, когда ночевал возле реки, буду рад показать вам это место. Тогда, если во время путешествия за валькирией со мной что-нибудь случится, вы хотя бы пожнете плоды моих трудов.
— А что если, — задумчиво начал Гуннар, потирая широкий подбородок, — что если мне не понравится эта валькирия? Вдруг она покажется мне некрасивой? Я не женюсь на уродине, пусть она знает все руны мира!
Сигурд от души рассмеялся.
— Брат, ей действительно известны все руны мира. Поверь, как подумаешь, какой полезной она может оказаться для франков и бургундов, так сразу все страхи исчезают. А что касается ее зида — не терзай себя сомнениями. От нее глаз не отвести. Говорю тебе, ты не будешь разочарован.
Гуннар снова откинулся, и его смех прокатился по залу.
— Тогда идем, — весело сказал он. — Мы с Хёгни выберем хорошего коня для валькирии и доедем с тобой до реки. Ты покажешь нам, где зарыто золото, а затем выполнишь просьбу валькирии, отправишься за ней один. У женщин на все есть свои причины, а валькирий надо слушать. Мы будем ждать твоего возвращения два дня. А потом на пиру, который мы устроим в твою честь, всем расскажем о твоем подвиге. До этого же времени говорить никому ничего не будем.
— Гуннар, — быстро сказала я, увидев, что Сигурд поднимается на ноги. Брат с изумлением посмотрел на меня, будто бы напрочь забыв о моем существовании. — Не лучше ли дать Сигурду отдохнуть эту ночь и отправить его за валькирией завтра? Он же только что вернулся к нам и провел ночь, сначала закапывая сокровища дракона, а затем наблюдая за отъездом римлян.
Я не стала добавлять, что на улице к тому же холодно и идет дождь, потому что Сигурд и братья не обращали внимания на подобные мелочи. Когда Гуннар не удостоил меня ответом, я посмотрела на Сигурда, ища у него поддержки. Тот, казалось, обдумывал мои слова.
— Лучше поехать сейчас, — произнес, наконец, Сигурд. — Вдруг римляне передумают и вернутся к повозкам в поисках валькирии.
— Вряд ли они это сделают, — прошептала я, думая о языках пламени, внезапно охватывающих повозки. Но Гуннар услышал меня и выступил вперед.
— Сестра! — прикрикнул он. — Не удерживай Сигурда. Его путешествие принесет удачу всем нам.
Мать, молчавшая все это время, вскочила со скамьи.
— Погодите! — крикнула она. — Если Сигурд и Гудрун поженятся, то сейчас самое время провести ритуал обручения. Это не займет много времени. Дайте нам сделать хотя бы это.
Мы все в изумлении повернулись к ней.
— В этом сейчас нет никакой необходимости, женщина! — сказал Гуннар.
— А я говорю, есть.
Мать и Гуннар неотрывно смотрели друг на друга. Гуннар сжал губы и отрывисто дышал. Его глаза сузились, а лицо покраснело от гнева. Лицо матери стало жестким.
— Ладно, — наконец произнес Гуннар. — Ритуал так ритуал. Только все надо сделать быстро. Все мелочи оставим на другое время, а сейчас — только необходимое. У нас есть более важные дела…
— Мало найдется дел, более важных, чем произнесение клятвы своему спутнику жизни, — прервала его мать, но Гуннар уже отвернулся и, громко топая, пошел на свое место. Буквально упав на сиденье, он надулся и подпер кулаком широкий подбородок, стараясь на нас не смотреть.
Ритуал обручения требует, чтобы женщина оплакала семью, которую покидает, готовясь начать новую жизнь со своим супругом. Но чаще всего обручение — радостное событие, и слезы приходится выжимать из себя силой. Мне же не пришлось этого делать. Да что там, мне надо было следить за собой, чтобы не пролить слишком много слез. Я встала и медленно расплела свои волосы. Потом расстегнула одну из брошей, державших платье, и сняла с цепочки ключ, ножницы и расческу. Придерживая платье одной рукой, я закрепила цепочку на место. Затем повесила ключ на пояс, где он и будет оставаться до конца моих или Сигурда дней. С помощью расчески я зачесала волосы через плечо, чтобы они покрывали грудь, и ножницами отстригла одну длинную прядь. После этого вернула ножницы и расческу обратно. Единственными звуками, доносившимися до меня сквозь барабанную дробь дождя, были нетерпеливые вздохи Гуннара. Сигурд встал на колено и ждал, пока я передам ему прядь своих волос. Впервые за все время с тех пор, как он вошел в наш дом, я посмотрела ему в глаза и, кажется, заметила в них тень нетерпения. Но он нежно поцеловал мою руку, принимая прядь. Гуннар, решив, что церемония закончена, вскочил на ноги.
— Подожди, — тихо сказала мать. — Ее волосы нужно связать. А Сигурд должен трижды пройти перед ней с обнаженным мечом.
— Волосы, меч… Время уходит, женщина! — крикнул Гуннар. Потом вздохнул и снова сел на место.
Мать вышла вперед, чтобы собрать мне волосы, но на этот раз не в узел, из которого они свисали свободным конским хвостом, как раньше, а тугим кольцом на затылке, открывая шею.
Когда она закончила, Сигурд встал и низко поклонился мне. Потом вынул свой меч и трижды прошел передо мной.
— Как она прелестна, — прошептала мать.
С другого конца зала я услышала одобрительный возглас Хёгни, но смотреть на Гуннара мне не хотелось.
— Я скоро вернусь к тебе, — шепнул мне Сигурд. — И мы займемся нашей свадьбой.
— Ну что, теперь-то закончили? — недовольно пробурчал Гуннар.
Мать кивнула, а я низко опустила голову и стала слушать торопливо удаляющиеся шаги. Когда все трое ушли, мать встала передо мной и взяла меня за плечи.
— У меня есть план, — прошептала она. — Я знаю, что нужно сделать, чтобы сохранить любовь Сигурда.
Я с ужасом посмотрела на нее. Мысль о том, что любовь Сигурда надо защищать, показалась мне странной. Я не помнила времени, когда я не любила Сигурда, а Сигурд не любил меня. Мы вместе росли и играли, мы дружили, делились секретами и хранили их, потом полюбили друг друга. И хотя я сама задумалась о силе любви Сигурда с тех пор, как он впервые упомянул о валькирии, мне не понравилось, что кто-то еще озвучил мои страхи.
— Какой план? — вяло спросила я.
— Ха! — воскликнула мать. — Валькирии — не единственные женщины, владеющие волшебством! Я знаю одно зелье, которое мы можем легко сварить. Тебе останется лишь напоить им Сигурда, когда он вернется, и ты навсегда останешься в его мыслях. У тебя хватит сил сходить со мной и набрать кореньев в лесу?
Сил у меня как раз не было. Глаза мои горели, голова пылала и болела. Я долго сидела у огня, но все равно не могла совладать с дрожью. Стоило мне подумать о том, чтобы выйти, как дождь пошел еще сильнее. Перед моими глазами стоял образ Сигурда, торопливо уезжающего в сторону гор, чтобы привезти сюда валькирию. Локон моих волос, скорее всего, лежал в кожаном кошеле вместе с гниющим сердцем дракона, рядом с Сигурдом, но далеко от его мыслей. Я пошла в свою комнату, чтобы взять плащ.

7

Гуннар, пожалуй, никогда еще не бывал так возбужден. Он сам занялся приготовлением к пиру. Если бы мог, он пригласил бы всех наших вольных работников, но половина из них, отдав своих слуг в римскую армию, была слишком занята собственным хозяйством. Шло время сбора урожая. Гуннар не желал обидеть тех, кто не в силах бросить свои дела, поэтому решил позвать лишь человек десять, тех, кто так или иначе связан с нами или Гундахаром. Другими словами, знать. К представителям знати он отправился лично и попросил каждого принести с собой небольшой дар Сигурду, чтобы тот не сомневался, что мы принимаем его как родного. Хёгни по приказу Гуннара охотился на самого большого зверя в округе, а мать со слугами пекла хлеб и пироги и собирала ягоды под непрерывным дождем.
Я не принимала участия в этих приготовлениях, потому что лежала без сил из-за лихорадки. Из своей комнаты я не выходила, поэтому о суматохе, которая царила в доме и вокруг него, судила лишь по рассказам. На второй день был устроен пир, если его можно так назвать, но в нем я тоже не участвовала. Из своей комнаты я слышала, как братья весело и звонко приветствуют знать, но их голоса вскоре помрачнели. Я ждала, что Гуннар споет о Фафнере и золоте, чтобы развлечь гостей, пока они ожидают Сигурда и валькирию, но брат молчал. Кода же день закончился, а найди почетные гости так и не появились, Гуннар произнес:
— Начнем без них. Я не знаю ни одного бога или человека, который бы позволил пропасть такому количеству доброй еды.
А потом до меня доносился лишь стук ложек о тарелки. Затем гости пробормотали слова благодарности и ушли.
Я была даже рада своему недомоганию, потому что полубезумные лихорадочные мысли уносили мою душу далеко от того места, где находилось измученное тело. Я чувствовала себя настолько близкой к смерти, что задержка Сигурда казалась событием уже прошедшей жизни. Я так часто впадала в забытье, что вскоре перестала ориентироваться во времени суток. Потом услышала, как мать говорит: «Я кое-что понимаю в рунах, Гудрун — тоже. Этого мало?» На что Гуннар ей ответил:
— Если верить Сигурду, то знания валькирии значительно превосходят твои…
Позже я снова услышала мать.
— Эти валькирии могут быть очень опасными. Она не откажется от него так легко. Она уже наложила на него заклятие своими рунами, я в этом уверена. Неужели ты думаешь, что способен это изменить? В наш дом она принесет одни несчастья.
И снова я не понимала, были эти слова действительно произнесены или явились лишь плодом моего воспаленного воображения.
Потом мне приснился сон. Теперь я точно знала, что сплю, и, увидев лицо Аттилы, испытала огромное облегчение от этой мысли. Аттила находился в нашем зале, восседал на почетном месте, которое могли занимать только братья, а ранее — отец. Братья же расположились напротив Аттилы, на скамье для почетных гостей, съежившись под пылающим ненавистью взглядом гунна.
— Чему мы обязаны такой честью, господин? — смиренно произнес Гуннар.
— Я пришел, чтобы объединить гуннов и гaутов. Я беру в жены твою сестру, — ответил ему Аттила.
Утром я проснулась и почувствовала, что выздоравливаю, но вместе с облегчением пришли мысли о Сигурде. Меня стало одолевать волнение. Какое-то время я лежала между матерью и Гутормом, прислушиваясь к ветру, а потом почувствовала, что должна посмотреть, не приехал ли Сигурд, пока я спала. Я встала на колени и подождала, пока у меня не перестала кружиться голова. Потом поднялась на ноги и на цыпочках вышла из комнаты. Оба моих брата спали в зале, как иногда бывает с мужчинами, когда они выпивают слишком много меда и оказываются не в состоянии добраться до своих постелей. Хёгни валялся возле очага. Пустой рог для питья лежал на его животе, вздымаясь и опускаясь в такт раздававшемуся храпу. Гуннар вытянулся на длинной скамье. Его голова была повернута к стене, а длинные руки свисали по обе стороны тела. Меня удивило, что он подкрасил пеплом и козьим жиром и без того рыжеватые волосы. Я торопливо пересекла зал и заглянула в комнату братьев. Она оказалась пуста.
Тогда я вернулась в свою комнату, чтобы снова улечься между матерью и Гутормом, которые все еще спали. Пока я забиралась на свое место, мне на глаза попались два маленьких деревянных сосуда с настоями. Они стояли в углу комнаты, так близко к руке матери, что я испугалась, не опрокинет ли она какой-нибудь из них, когда проснется. Первым сосудом я часто пользовалась — в нем был настой, который приготовила мне мать, чтобы помочь одолеть болезнь. Во втором находилось зелье, которое мы вместе приготовили для Сигурда. Я надеялась, что если мать и прольет один из отваров, то это будет целебный настой для меня.
Дождь шел три дня без перерыва, и я решила, что, заботясь о здоровье валькирии, Сигурд нашел для нее укрытие, в котором они и пережидали непогоду. Но ревность не давала покоя моему разуму, спрашивая: а как же я? Как же мое здоровье? Неужели Сигурду нет до него дела? Но теперь дождь прекратился. Сквозь маленькое окошко своей комнаты, затянутой полупрозрачной пленкой из кожи новорожденного теленка, я видела солнечный свет. Я сочла это за хороший знак, и во мне снова проснулась надежда, которая стала возвращаться на почетное место в моем разуме, где уже успело прочно обосноваться сомнение. Столкнувшись друг с другом, эти силы вступили в борьбу. Одна рисовала в моем воображении образы Сигурда и валькирии, которые, сливаясь в объятиях, укрывались от дождя в какой-то пещере, а другая направляла мой взгляд на солнце и заверяла, что Сигурд вернется и мне не придется давать ему зелье. Мне не хотелось подвергать нашу любовь такому испытанию — ведь заставить Сигурда выпить отвар я могла, лишь прибегнув к обману. «Он же принял мой локон, — напоминала я себе. — И трижды прошел передо мной с обнаженным мечом». Чему быть, того не миновать.
В зале проснулся Гуннар и окликнул Хёгни. Тот, должно быть, торопливо сел, потому что я услышала клацанье пустого рога о камни, окружавшие очаг. Потом раздался его голос, все еще хриплый спросонья.
— Мы слишком долго спали. Давай поспешим и набьем еще дичи. Сигурд точно вернется сегодня вечером.
— Вернется он или нет — мне без разницы, — зло проворчал Гуннар. — Пусть забирает валькирию вместе с ее волшебными рунами. А нам останется золото. Если он еще не выкопал его.
На мгновение воцарилась тишина. Я ясно представляла, как Хёгни кивает в сторону моей комнаты, будто бы видела это своими глазами. И поняла, что это так, когда услышала слова Гуннара.
— Брат, она все равно об этом узнает, рано или поздно.
— Тогда пусть это случится поздно, — прошептал Хёгни. — Нам еще ничего толком не известно. Могло произойти что угодно. Вдруг он погиб от руки римлян? Жив он или мертв, Сигурд остается нашим побратимом. Этого не изменить. Когда он вернется, мы попросим объяснить, почему он так задержался. Я думаю, он разрешит все сомнения и успокоит тебя и Гудрун. Доверься ему хоть немного.
— Я никому не доверяю, — ворчливо отозвался Гуннар.
Хёгни засмеялся.
— Тогда мне жаль тебя, брат. Нет в жизни ничего более ценного, чем дружба. А из какого зерна она произрастает, если не из доверия?
— Ерунда. Я скажу тебе, что ценнее дружбы, — жизнь. Разве не эту мудрость хотел записать в наших сердцах отец? И скал&lt;у тебе еще одно: моя жизнь будет длиннее твоей, потому что я эту мудрость усвоил. — Последние слова Гуннара донеслись издалека. Судя по всему, он встал со скамьи и теперь направлялся к двери.
— Вряд ли ты говоришь это всерьез, — крикнул ему вдогонку Хёгни. — Тебе просто не хватает терпения. И спал ты плохо… Ты куда?
Я слышала, как открылась дверь.
— Посмотреть, не выкопал ли кто золото за ночь.
— Ладно, — начал Хёгни, — иди. А я пока… — но дверь затворилась еще до того, как он успел закончить. — …поохочусь, — пробормотал он уже для себя.
Мать и Гуторм все еще крепко спали. Я снова выбралась из постели и отправилась в зал. Хёгни сидел, скрестив ноги, и размышлял. Он не слышал, как я подходила, пока я не позвала его.
— Гудрун, — быстро выпрямился он. — Тебе что, стало лучше?
— Да, немного.
Хёгни улыбнулся, и след от глубокого шрама немного разгладился. Затем он взял кочергу и стал шевелить угли в очаге.
— Я все слышала, — сказала я.
Брат продолжал помешивать угли.
— Гуннар просто разочарован. Он сказал не то, что хотел…
Я встала рядом с братом на колени и накрыла рукой его руку. Он вынужден был отложить кочергу в сторону.
— Скажи, ты веришь, что Сигурд вернется сегодня?
Хёгни кивнул, но продолжал смотреть на огонь, который медленно обретал новую жизнь. Я присела на корточки.
— Хёгни, — прошептала я. — Когда Сигурд рассказывал о своем путешествии, вы обменивались взглядами, которые я не могла понять.
Он пожал плечами, но ничего не ответил. Я сильнее сжала ему руку, но он не отводил взгляда от огня. Прошло некоторое время, пока он, наконец, не посмотрел на меня долгим внимательным взглядом.
— Возвращайся в постель, Гудрун, — сказал он, наконец. — Я не стану открывать тебе глаза на то, чего ты не видишь сама.
Я нервно засмеялась и отпустила его руку.
— Не понимаю, о чем ты говоришь.
— Только о том, что Сигурд слишком дорого заплатил за золото.
— Как это?
— Иди в постель, говорю. Довольно и того, что я сам ломаю над этим голову. Немедленно возвращайся и ложись.
Я резко встала и пошла в свою комнату.

* * *

В тот вечер, когда вернулся Сигурд, было холодно, и дверь нашего дома была закрыта. Но мы все равно услышали приближение лошадей. Смех валькирии раздался раньше, чем прозвучал клич Сигурда. Мы все оторвались от своих дел и посмотрели друг на друга. Гуннар отложил арфу, на которой тихонько играл возле очага, и, поправляя неестественно рыжие волосы, бросился к своему почетному месту. Хёгни отложил рог для питья и направился к двери. Мы с матерью замерли на скамье с вышивками в руках. Гуторм играл у наших ног.
Когда Сигурд вошел, я собралась встать и поприветствовать его, но, увидев, что его взгляд не остановился на мне, снова села на место.
— Брат, — крикнул Сигурд, с победной улыбкой обращаясь к Гуннару. — Вот Брунгильда. — Он взял валькирию под руку и подвел к Гуннару. Тот неуверенно поднялся, а Брунгильда, смеясь, склонилась перед ним в поклоне.
Даже в грубой мужской одежде, запачкавшейся в дороге, Брунгильда выглядела прекрасно. Она оказалась высокой, почти такого же роста, как Сигурд. Хотя она и была худой, ее руки и предплечья говорили о хорошей кости и силе. Ее кожа загорела, как у человека, привыкшего к жизни вне дома. На ее смуглом лице блестели, как драгоценные камни, светлые водянисто-голубые глаза. Волосы она не связывала в хвост, как женщины-гаутки, и светлые, местами белые с серебристым отливом пряди свободно падали на плечи и грудь. Босые грязные ступни были длинными и красивой формы. Я обратила внимание, что на ее руке висел сложенный плащ Сигурда.
Мне трудно описать, что я почувствовала, когда увидела Брунгильду, стоявшую рядом с Сигурдом и державшую его плащ. Наверное, я испугалась того, что поняла — меня охватило постыдное, низкое и опасное чувство. Разумеется, я ревновала с тех самых пор, как Сигурд впервые упомянул о Брунгильде. Но теперь я познала ревность во всей ее глубине. Самую ее суть, изведав которую, человек, как бы ни искал света, найдет только мрак. Я почувствовала, что повержена одним присутствием валькирии, и заплакала.
Брунгильда не могла это услышать, потому что я лила слезы беззвучно. Но взгляд ее голубых глаз на мгновение отвлекся от Гуннара и скользнул, нет, не на меня, но в мою сторону. Потом она снова посмотрела на Гуннара.
— Мне рассказывали о тебе много хорошего, — промолвила валькирия и улыбнулась чарующей улыбкой.
Гуннар, который до этого безмолвствовал, теперь стал смешно двигать губами, пытаясь ответить, но не успел он этого сделать, как Брунгильда рассмеялась. Сначала это насторожило Гуннара, потом выражение его лица изменилось, и он тоже стал хохотать. Спустя пару мгновений он уже стонал от смеха вместе с Сигурдом. Но Брунгильда внезапно замолчала и повернулась в мою сторону. Улыбка еще играла на ее губах, но глаза были холодными.
— Меня зовут Гудрун, — с трудом выдавила я хриплым от волнения голосом, поднявшись.
Она кивнула мне, но, когда снова посмотрела на меня, на лице ее не осталось и тени улыбки, а взгляд был жестким. Я же не находила в себе силы, чтобы противостоять ей, и мне стало страшно.
К счастью, тут поднялась мать и поклонилась со словами:
— Я — Кримхильда.
Брунгильда поколебалась мгновение, потом медленно наклонила голову в сторону матери. Затем она повернулась к Хёгни, который по-прежнему оставался у двери.
Ему удалось пробормотать свое имя, но всем стало понятно, что он тоже лишился дара речи от ее красоты, как и все остальные.
Гуторм, тихонько игравший со своей деревянной миской, почувствовал взгляд Брунгильды, который она бросила на мальчика после Хёгни. Он тоже глянул на нее, ринулся ко мне и всем телом прижался к моей ноге. Я ждала, пока кто-нибудь не представит его, но никто не промолвил ни слова. Как будто под испытующим взглядом валькирии все стали стыдиться Гуторма. Мы наблюдали за тем, как она смотрит на мальчика широко раскрытыми изумленными глазами, и молчание стало неловким. Вдруг Брунгильда отвернулась от него и воскликнула:
— Ну вот, я увидела вас всех. Теперь давайте есть!
Мы не привыкли к подобной дерзости, и Хёгни обменялся удивленным взглядом с матерью. Но Гуннар откинулся и от души расхохотался.

* * *

Мы не были уверены в том, что Сигурд с Брунгильдой вернутся этим вечером, поэтому мать не звала слуг, да и сейчас никто не догадался этого сделать. Так что мы сами занялись приготовлением ужина, да так быстро, будто пищи требовал сам Воден. Пока Хёгни и Гуннар собирали стол, мать металась из стороны в сторону, принося еду и кувшины с медом. Я пыталась освободиться от хватки Гуторма, но мне пришлось вместе с ним, ползущим за мной на четвереньках, отправиться за чашей для омовения и полотенцем.
Когда все было готово, Гуннар повернулся к Сигурду и сказал:
— Мы должны извиниться перед тобой, брат. Мы ждали тебя вчера и, позвав своих свободных людей, накрыли богатый стол. Когда ты не пришел, мы съели все, потому что не хотели отсылать бургундов домой голодными. Хёгни и мне сегодня не везло в охоте, и поэтому теперь мы можем предложить только холодное мясо, вчерашний хлеб и нашу скромную компанию. — Блеск в глазах Гуннара ясно говорил, что все его так называемое извинение было ничем иным, как хитрой попыткой заставить Сигурда объяснить причину своего опоздания.
Не знаю, понял ли это Сигурд, но он помолчал немного, затем хлопнул Гуннара по спине и сказал:
— Этого хватит, брат.
Я направлялась к Хёгни, а он — ко мне, когда заговоры Гуннар. И мы оба замерли, чтобы послушать ответ Сигурда. Теперь же я снова вернулась к своей работе, и, когда Хёгни закончил мыть руки, я обернулась к Брунгильде. Я не решалась поднять на нее глаза, боясь снова проявить слабость. Но к моему удивлению, когда я мельком глянула на нее, то заметила озадаченное выражение на ее красивом лице. Она бросала недоуменный взгляд то на чашу, то на меня, будто никогда до этого не видала ничего подобного. Растерянность валькирии не ускользнула от внимания Сигурда, по-прежнему находившегося рядом с ней. И он подошел к чаше сам, чтобы окунуть в нее руки. Омыв их, Сигурд вытер руки сухой тряпицей, которую вернул мне на руку. Потом он нежно взял свой плащ у Брунгильды, и глаза их встретились. Они улыбнулись друг другу. Потом, не спрашивая у Гуннара, где ей сесть, Брунгильда перешагнула скамью и устроилась на месте, которое выбрала для себя сама.
Только когда она уселась к нам спиной, Сигурд наконец посмотрел на меня.
— Любовь моя, — прошептал он.
Но валькирия, похоже, услышала его, потому что тут же обернулась и стала блуждать по комнате своими голубыми глазами, разыскивая нас. Я не могла отвести взгляд от Брунгильды, даже когда она села ко мне спиной. Потом я попыталась обратиться к Сигурду с приветствием, но обнаружила, что его уже нет рядом.
Многие мужчины поднимали рога для питья в нашем доме, но мало кто делал это с такой частотой и удовольствием, как валькирия в тот вечер. Еще более удивительным оказался ее аппетит. Она съела все, что было на столе перед ней, и стала искать чего-нибудь еще. И все это время она смеялась, находя самые простые слова смешными. Вскоре мои братья принялись соревноваться друг с другом в том, кто знает больше смешных историй. Гуннар поведал, как обвел вокруг пальца римских сборщиков податей, укрыв от них целую бочку вина. Тогда Хёгни сказал, что это он надоумил Гуннара сделать вид, что бочка пуста, чтобы сохранить вино для себя. Потом Гуннар заявил, что перелил вино из бочки в другой сосуд еще до того, как до него добрался Хёгни. Сигурд тоже не остался в стороне. По его версии римляне привезли две бочки вина, но бургундам предложили лишь одну. Вторую же, припрятанную римлянами для себя, Сигурд выкрал и спрятал, в то время как ее хозяева в нашем доме распивали содержимое первой бочки. Как же они смеялись над глупостью, которую несли!
— Из какого ты племени? — спросила мать, и ее голос, внезапно прервавший смех, прозвучал как-то даже угрожающе.
Брунгильда глянула на Сигурда, и он ей ободряюще улыбнулся.
— Ни из какого, — весело ответила она. — Меня разлучили с родителями, когда я была совсем маленькой.
— Но где ты выросла? — не унималась мать.
— Везде понемножку, — отмахнулась Брунгильда и снова громко рассмеялась. И будто бы это «везде понемножку» было самым остроумным высказыванием, которое братья когда-либо слышали, они стали хохотать вместе с ней. Сигурду шутка тоже пришлась по вкусу.
— Где же тогда ты училась рунам? — потребовала ответа мать.
Глаза Брунгильды распахнулись еще шире.
— Училась? Я родилась с этим знанием.
Мать, готовая задать следующий вопрос, терпеливо дождалась, пока стихнет очередной взрыв смеха, а потом горделиво сказала:
— Гудрун тоже известны кое-какие руны. Она узнала их от сестры моего отца, когда была еще девочкой. Благодаря Гудрун в этот дом ни разу не попадала молния. И именно благодаря ей тот огонь, который ты видишь, никогда не покидал пределов очага.
Брунгильда, подносившая к губам рог, пока мать говорила, внезапно расхохоталась, обрызгав стол медом. Она прикрыла рот, затем взмахнула рукой.
— Простите, — сказала валькирия, когда немного отдышалась. — Я не хотела… — но новый приступ хохота помешал ей закончить свое извинение.
Мать холодно на нее смотрела, ожидая объяснений. И Гуннар, отсмеявшись, сделал это за валькирию.
— Женщина, — крикнул он, — разве ты не знаешь? Брунгильда может творить огонь, а не только управлять им!
Мать задумалась, и тут — невероятно! — ее губы стали растягиваться в улыбке. Я почувствовала, как меня бросило в жар. Мне очень хотелось сказать что-либо в свою защиту, но я не нашла слов. Да меня никто бы и не услышал из-за всеобщего хохота. Впрочем, мне тоже стало смешно, потому что сравнение меня с Брунгильдой и вправду выглядело комичным. К тому же я знала, что Сигурду будет приятно видеть меня веселой. Но я не могла ни говорить, ни потешаться. Тогда я внезапно вспомнила о Кламаре, который не умел ни шутить, ни беседовать. Теперь я знала его секрет: у него тоже было черное сердце, и, что бы ни стало тому причиной, мрачность Кламара являлась лишь отражением затаенной злобы.
— Сегодня полная луна, — сказал Гуннар Брунгильде, когда девушка, наконец, наелась. — Я был бы рад показать тебе могилу нашего отца и рассказать кое-что о его смерти.
— Не возражаю, — ответила Брунгильда и быстро встала из-за стола.
Теперь она успокоилась, и я почувствовала, что ей не хотелось покидать большую компанию восхищенных ею мужчин ради одного из них. Я смотрела, как Сигурд провожает ее глазами. Дойдя до дверей, Брунгильда резко обернулась, и их взгляды встретились. Гуннар толсе это заметил.
Когда они ушли, в зале стало так тихо, что, казалось, мы в любой момент могли услышать отраженное от стен эхо хохота валькирии. Хёгни попытался заговорить с Сигурдом о его путешествии, но тот отвечал уклончиво, сказав лишь, что на пути они не встретились ни с каким опасностями. Мы сидели в неловком молчании, пока мать не принялась собирать со стола. Все с радостью бросились ей помогать, и в мгновение рога и миски были убраны. Тогда я подошла к Сигурду и сказала, что тоже хочу прогуляться под луной. Сигурд кивнул и двинулся к двери. Мать, увидев, что Гуторм собирается пойти за нами, мудро подхватила и прижала его изгибающееся тело к груди.
— Я вижу, что ты не рада, — сказал Сигурд, как только за нами закрылась дверь.
— Нет, напротив, — солгала я.
— Тебе она не поправилась, да? — настаивал он.
Я остановилась, чтобы посмотреть на Сигурда, и, понимая, что нельзя отвечать на его вопрос честно, не смогла себя сдержать.
— Нет, не понравилась. Она глупа, — решительно заявила я.
Губы Сигурда продолжали улыбаться, но его глаза стали холодными. Я видела, что он рассердился.
— Ты ревнуешь. Как ты могла такое сказать?
Слезы тут же брызнули из моих глаз.
— Ты ее любишь? — воскликнула я.
Я вглядывалась в его глаза в поисках ответа, но еще до того, как успела его рассмотреть, Сигурд схватил меня и притянул к себе.
— Неужели ты действительно считаешь, что я способен разлюбить тебя всего за несколько дней и заменить незнакомкой?
Тогда я подумала, что в последние несколько дней Сигурд провел наедине с валькирией больше времени, чем мы за все эти годы. Мне так хотелось броситься на него, потребовать ответа, что могло задержать его наедине с ней. Но это было бы очень неучтиво, а я и так уже позволила себе слишком много бестактных слов.
— Гуннар уже любит ее, а видел ее всего лишь один вечер, — заметила я.
— Глупая Гудрун, — прошептал Сигурд. Он взял меня за руку, и мы пошли к лесу, на севере от нашего дома. — Гуннар любит не ее саму, а ее лицо и смех. И почему бы ему это не любить? Ее лицо безупречно, а смех — музыка более приятная, чем та, что он умеет извлекать из своей арфы. Но женщина — это не только лицо и смех, и никому не удастся постичь всю ее глубину за такое короткое время. Мы же с тобой давно знаем друг друга. Когда я говорю, что люблю тебя, то речь идет не только о твоем лице и смехе. — Он неожиданно остановился и взял меня за плечи. — Я не хочу больше об этом слышать, Гудрун, потому что ты выказываешь мне неуважение, считая таким глупцом. — С этими словами Сигурд пошел дальше.
— Прости меня, — хрипло сказала я и поспешила за ним. — Больше ты ничего подобного от меня не услышишь.
Наверху, на камне-лошади, среди переливающихся в лунном свете берез, я решила доказать Сигурду, что выбросила из головы мысли о Брунгильде.
— Давай поговорим о свадьбе, — предложила я бодрым голосом.
Сигурд смотрел прямо перед собой, а после моих слов повернулся ко мне.
— Давай, если хочешь, — ответил он. — Вот как я планирую сделать. Завтра я отправляюсь в земли франков. Я и так достаточно долго откладывал это путешествие, но теперь должен вернуться домой и рассказать, что случилось с Реганом, и обо всем остальном. Когда я вернусь, мы устроим сразу две свадьбы, нашу и Брунгильды с Гуннаром. Твоей матери, наверное, какое-то время придется спать с Хёгни и Гутормом в зале. Потом, когда снова наступит сезон урожая, мы оставим остальных и переедем в дом, в котором я живу с дядей. О Гуторме я тоже подумал. Если хочешь, он может пожить с нами, пока мы не вернемся в твои земли. Или пусть живет то с нами, то с матерью — как пожелаешь. Мне думается, что мы часто будем приезжать.
Его ответ был прямым и деловитым.
— Это меня устраивает, — ответила я и не придумала ничего, что еще можно было бы сказать. Мы сидели как чужие. Потом Сигурд стал тереть живот и зевать.
— Ты устал? — спросила я.
— Очень. Ты не будешь возражать, если мы вернемся?
— Нет. — Я уже поднялась.

* * *

Я на цыпочках прокралась в свою спальню и устроилась между матерью и Гутормом. В комнате было теснее, чем обычно, из-за дополнительной подстилки, положенной для Брунгильды. Ее ложе пока пустовало. Я устроилась поудобнее и натянула овечью шкуру на плечи. Мрачные мысли лишили меня сил, и я хотела уснуть. Поцеловав Гуторма в затылок, я уже собиралась закрыть глаза, как вдруг мать шепотом позвала меня. Я испугалась.
— Ты не дала ему зелье, — недовольно зашептала она.
— У меня не было возможности. — Из любопытства я этим утром попробовала зелье, и оно оказалось отвратительным на вкус, гораздо хуже лечебного. Я никак не могла придумать способ заставить Сигурда выпить зелье с таким ужасным вкусом, не сказав, зачем оно приготовлено. А теперь, когда он дал мне понять, насколько омерзительна ему моя ревность… И все же я должна была что-то придумать. Речь Сигурда, произнесенная им, чтобы убедить меня в своей любви, произвела обратный эффект. Мне она показалась неискренней, даже отрепетированной. Когда я подняла голову, чтобы посмотреть на сосуд с отваром, то увидела, что там стоит лишь один из них, маленький, в котором находился лечебный настой.
— Куда ты его дела? — встрепенулась я.
— Поставила в угол, рядом с Гутормом. Я передвинула, чтобы валькирия его не заметила. Ты дашь его завтра Сигурду?
— Он с утра отправляется к франкам.
— Тогда тебе надо встать пораньше и напоить его до отъезда. Скажи, что это зелье сделает его путь безопасным.
— Но на пути между нашими домами нет никакой опасности.
— Опасность есть всегда. Скажи, что тебе приснился сон и ты увидела в нем нечто страшное. Используй воображение, дочь. А теперь спи, чтобы утром рано встать.
— Хорошо, — сказала я, но сразу уснуть мне не удалось.
Я воспользовалась своим воображением, но совсем не так, как предлагала мне мать. Я представляла, как Гуннар и Брунгильда поругались, и, вернувшись, она разбудила Сигурда и потребовала, чтобы он немедленно отвез ее обратно. Или что Сигурд и валькирия приехали для того, чтобы выкопать золото, а их участие в пире было лишь уловкой, и что когда все мы уснем, они вместе отправятся на берег реки.
Когда Брунгильда и Гуннар возвратились в дом и валькирия пробралась в комнату и улеглась по другую сторону от матери, почти тут же захрапев, я стала думать, что храп ее притворен. Мне казалось, что она слышит мои мысли и чувствует мою ненависть, потому что черная ненависть, которая обвилась вокруг меня подобно змее, душила и поглощала меня целиком, не могла остаться незаметной для той, кто стал ее причиной. О, да, я воспользовалась воображением, и оно истязало меня большую часть ночи. И когда я уснула, то провалилась в глубокий сон, лишенный всяких видений, в сон истощения. Поэтому я не слышала, как Сигурд проснулся. Когда я пробудилась, он, конечно, уже давно был в пути.

8

Чем занималась Брунгильда днем? Никто этого не знал. Одно лишь было понятно — все остальное время у нее уходило на сон. Пение птиц, солнечный свет, голоса матери, Гуннара и Хёгни всегда будили нас с Гутормом, но на валькирию не оказывали никакого воздействия. Когда мы каждое утро выходили из своей спальни, она еще глубоко спала, лежа на животе. Лишь в середине дня, когда братья возвращались с охоты или встречи с работниками, а мы с матерью заканчивали доить коров и коз, Брунгильда появлялась на улице. Ее длинные серебристые волосы струились по плечам подобно потокам лунного света. Она никогда не рассказывала о своих снах, как обычно делают люди, проснувшись. Валькирия едва одаривала Хёгни и Гуннара чарующей улыбкой, а меня с матерью снисходительным кивком (Гуторма она и вовсе не замечала) и уходила по северо-восточной тропинке в лес, откуда не возвращалась до вечера.
Однажды, когда Брунгильда как раз направлялась в лес, мать спросила Гуннара:
— Эта девушка ничем нам не помогает. Куда она ходит? Ты же спрашивал ее об этом?
Гуннар, не в силах оторвать глаз от волос валькирии, все еще видимых сквозь ветви деревьев, пробормотал:
— Она не такая, как ты, и делает то, что хочет. И не нам спрашивать ее об этом.
Будто бы желая помешать ему насладиться видом серебристой бабочки, исчезающей в лесу, мать вытолкнула меня прямо перед ним.
— Тем не менее, — настаивала она, — она способна оказать нам помощь. Почему бы ей не научить Гудрун рунам? Попроси ее иногда брать с собой сестру.
Гуннар рассмеялся.
— Руну может написать кто угодно. Для этого всего лишь нужно соединить пару линий. Руны же Брунгильды наделены силой и поэтому действенны, а сила была дана ей при рождении, как она сказала. Это дар богов, такой же, как мед в сотах. — Говоря это, Гуннар продолжал смотреть поверх моей головы, и, лишь когда его глаза стали шарить по горизонту, я поняла, что он потерял валькирию из виду.
Он вздохнул, пробормотал что-то про лезвие меча, которое надо наточить, и ушел. Мы с матерью стояли с полными ведрами молока, Хёгни придерживал двух подстреленных зайцев, висевших через плечо. Мать покачала головой и спросила Хёгни:
— Мы много слышали о ее силах, но я не видела ни малейшего их проявления. А ты?
Хёгни снял кроликов с плеча и стал их рассматривать.
— Я видел, как она одним лишь взглядом притягивает Гуннара к себе так, что тот бежит со всех ног. Посмотри, как она его изменила!
Мы все повернулись, чтобы взглянуть на Гуннара. Он сидел под дубами, сложив руки и держа меч на коленях.
Пока Сигурда не было, я почти не видела Брунгильду. Каждый вечер мы ужинали за одним столом, но обменивались только словами вроде: «передай это» или «подай то». Она поздно вставала, а я рано уходила в спальню, под предлогом работы над своим пуховым матрасом, но на самом деле для того, чтобы лелеять черные мысли и предаваться все более безрассудным фантазиям. Мы редко оказывались рядом. Но и Гуннар виделся с ней не намного чаще меня. Вернее, он совсем не встречался с ней наедине, хотя, конечно, в этом не было его заслуги. Из своей спальни я часто слышала, как он спрашивал ее:
— Погуляешь со мной сегодня?
Она всегда отвечала дружелюбно, но твердым отказом. Ссылалась на то, что устала за день, либо так много съела за ужином, что не могла двинуться с места. Но чаще всего говорила, что предпочла бы остаться дома и послушать его музыку.
И Гуннар послушно брал арфу и играл мелодию за мелодией. Он пел ей о нашем отце и его сделке с Аэцием, о нашем дяде Гундахаре, о бургундах, некогда проживавших в Вормсе, о печальной участи, которая нас постигла… Так Брунгильда узнала о нас многое, в то время как мы по-прежнему не знали о ней ничего. Однажды Гуннар отложил свою арфу, и я услышала, как он сказал:
— Ты нужна нам, Брунгильда. Своими рунами ты можешь изменить судьбу бургундов. Какую из них ты начертаешь для нас?
— Я узнаю, какую руну следует выбрать, лишь тогда, когда для этого придет время, — ответила Брунгильда.
— Напиши одну из них сейчас, — настаивал Гуннар. — Развлеки нас сегодня вечером. Пусть пламя взовьется в очаге, только не жги нашего дома. Преврати ночь в день, заставь мою арфу саму играть, потому что видят боги, как горят мои пальцы после всех песен, которые я сыграл для тебя.
Ответ Брунгильды был резок.
— Ты думаешь, я стану писать руны забавы ради? Чтобы потешить тебя или кого-нибудь еще? Сила, наполняющая мои руны, — не полноводная и вечная река, но ручей, который способен иссохнуть в любой момент, когда этого захотят боги. Лишь тогда я стану писать свои руны, когда настанет нужный час.
Я так напряженно вслушивалась, ожидая ответа Гуннара, что не уловила шагов валькирии вплоть до того момента, когда она подошла к нашей спальне. Она застала меня сидящей на мешке с пухом, но всем своим телом подавшейся в сторону зала.
— Что тебя так обеспокоило? — усмехнулась она, взглянув на меня, потом подвинула свой матрас ближе к стене и легла, повернувшись ко мне спиной.
Насколько я знаю, это была единственная размолвка Гуннара и Брунгильды со времени отъезда Сигурда. На следующий день Гуннар из кожи вон лез, чтобы загладить свою оплошность. Он бросился к валькирии, как только та появилась под полуденным солнцем, и выдернул из-под туники букетик цветов, который умудрился скрыть от нас. И в тот вечер, как и во все последующие вечера, больше не предпринимал никаких попыток уговорить ее прогуляться. После ужина он отправлялся прямо к арфе и играл те песни, которые больше всего нравились валькирии. Чаще всего звучала новая, в которой пелось о том, как чарующая валькирия пришла в наш дом, чтобы украсить нашу жизнь своей красотой и милостью. О рунах поумневший Гуннар больше не упоминал.
Мне по-прежнему было неспокойно. Дни тянулись невыносимо долго. Я быстро поняла, что если сердце человека черно, дух его пал и тело вынуждено жить словно в пустоте, то каждый день становится испытанием, бездной, которую надо преодолеть. Я продолжала верить в то, что Сигурд женится на мне, потому что он — человек слова, но постоянно представляла, как он ложится со мной на пуховой матрас в день нашей свадьбы и смотрит отсутствующим взглядом. Так же, как в день приезда Брунгильды…
Жизнь матери тоже не стала краше. Она уже не задавала Брунгильде вопросов и большую часть времени, когда валькирия была поблизости, сохраняла холодность. И для Гуторма ничто не изменилось к лучшему. Напротив, он всегда полагался на мою доброту и терпение матери, а сейчас у нас не хватало ни времени, ни сил на него. Хёгни оставался самим собой, реалистичным человеком, с хорошим чувством юмора. Если Брунгильда и изменила его жизнь, то после того, как у него прошло первое изумление при встрече с ее поразительной красотой, я не могла определить — в какую сторону. Единственным человеком, жизнь которого обрела новые краски, был Гуннар. Он стал совсем другим. По его глазам было заметно, что его по-прежнему раздражает каждый проступок Гуторма, но сейчас Гуннар старался не ругать за это мальчика. Как пытался и не грубить мне или матери, если нам приходилось спорить с ним. Он стал даже каким-то безразличным к нам. Что бы мы ни делали, что бы ни говорили, его это не волновало, если только не мешало наблюдать за Брунгильдой, чем он и занимался постоянно. Он готов был бесконечно наливать мед в рог Брунгильды, приносить ей тарелки с едой, напрягать голос и стирать в кровь пальцы на струнах своей арфы, чтобы усладить ее слух.
И кто мог его винить? От ее красоты все так же захватывало дух, ее смех казался музыкой, ее голос был нежен и глубок, как летний ветерок, движения — быстры и точны, и держала она себя как королева, всегда с высоко поднятой головой. Взгляд ее голубых глаз обжигал и притягивал. Несмотря на то, что она носила тунику, мало чем отличающуюся от одежды братьев, никто никогда не принял бы ее за мужчину. Уверенность в себе и своем волшебстве действительно наделяла ее некоей силой. Но чувствовалась в валькирии и какая-то уязвимость. Например, иногда она могла вздрогнуть, будто бы знала секрет настолько ужасный, что не решалась поделиться им с другими. Когда она спала, беспомощно прижимая руки к бокам, то хотелось… накрыть ее шкурой, чтобы она не мерзла. Нет, я не винила Гуннара за то, что он любил Брунгильду, и если бы я не верила в то, что она любила Сигурда, а он — ее, то и сама бы с радостью приняла валькирию. Но пока она была для меня лишь воплощением того, кем сама я стать не могла. Мой маленький рост, надтреснутый голос, мой смех, звук которого я успела забыть, но уже не сомневалась в том, что он был отвратителен в сравнении со смехом Брунгильды. Все эти недостатки, о которых я раньше не задумывалась, теперь не давали мне покоя, стоило мне только увидеть валькирию.
К счастью, большую часть времени я оказывалась слишком занята, чтобы размышлять о Брунгильде. У нас было очень много работы, и все, за исключением нашей «почетной гостьи», трудились не покладая рук рядом со слугами, завершая сбор урожая. Сейчас для нас самым важным делом стала заготовка сена. Следовало скосить травы, просушить и собрать в стога, чтобы они не промокли под дождем. К сену мы относились бережно, потому что оно являлось основным кормом для скота на зиму. Мы должны были точно знать, сколько собрали сена, чтобы рассчитать, сколько поголовья оставим зимовать, а сколько забьем с наступлением нового сезона. Потом нам предстояло убрать пшеницу, вместе с другими поздними культурами. Братья много советовались с нашими работниками, которые занимались тем же делом на своих собственных полях и часто обходились без помощи слуг.
Когда приготовления к зиме были закончены, пшеница срезана и убрана, а сено запасено, Гуннар объявил выходной. Потом нашим слугам следовало отправиться на помощь тем работникам, которые остались без слуг. Гуннар никогда раньше не думал о слугах, и Хёгни постоянно напоминал ему о том, что нельзя считать их чем-то вроде двуногих волов. И вдруг Гуннар собрал ранним утром всех слуг и произнес прекрасную речь о том, как хорошо они потрудились. Он пообещал, что они будут его гостями на празднике, посвященном окончанию сезона. Слуги в один голос стали выкрикивать хвалу Гуннару, а потом, не зная, что дальше делать, отправились по домам.
Наблюдая со своего места на краю крыши за тем, как они расходятся, я подумала: как хорошо, что все эти дни были заполнены работой. А сейчас мысли мои обратились к будущему, и все те мрачные тоскливые образы, которые я вызывала в своем воображении в ночи, стали приобретать реальные очертания. Мы ожидали возвращения Сигурда с минуты на минуту, и я не сомневалась в том, что скоро худшие из моих страхов найдут свое подтверждение.
Солнце еще не успело подняться над деревьями, как я услышала стук копыт. Приближался всадник, и, обернувшись, я увидела Хёгни. Он уехал вчера перед ужином, поиграть — во всяком случае, так он нам сказал, — с Васкаром, одним из наших работников, и только сейчас возвращался. У Васкара была незамужняя сестра, и последнее время Хёгни стал проявлять к ней повышенный интерес. Я сжалась, чтобы спрятаться от него, но он меня заметил и подвел свою лошадь прямо ко мне. Увидев, что я не обращаю на него внимания, он спешился и поднялся на крышу. Пока он сидел возле меня, я разглядела, что его лицо безмятежно. Гуннар, Хёгни, Брунгильда — их лица выглядели одинаково. Мне не нужно было спрашивать, оказала ли сестра Васкара знаки внимания моему брату. Это читалось на его лице. Он взял мой подбородок в ладонь и, когда я стала отворачиваться, сказал:
— Сестра, я тебя не узнаю.
Я оттолкнула его руку.
— Я сама себя больше не узнаю.
Он чуть соскользнул с крыши, чтобы увидеть мое лицо.
— Может статься, и Сигурд не узнает тебя, когда вернется.
— И что с того? Теперь уже слишком поздно.
Он рассмеялся.
— Ты говоришь прямо как Гуннар, — пробормотал он и задумался. Потом рассмеялся снова. — Вернее, как прежний Гуннар. Как будто кто-то взял и поменял вас местами.
Эти слова глубоко задели меня, но я постаралась скрыть свою боль. Хёгни неожиданно резко притянул меня к себе и поцеловал в щеку, глаз и бровь. Я оттолкнула его и стала смотреть на солнце, которое только что показалось над верхушками деревьев.
— И как ты называешь ту силу, которая правит тобой сейчас, Гудрун? — спросил он. — Ненависть? Ревность? Безнадежность?
— Все вместе, и многое другое, — вяло отозвалась я.
— Ну, что ж, девочка, пора тебе от нее избавиться. Я надеялся, что ты придешь к этому выводу сама, но Сигурд уже вот-вот вернется, и времени совсем не осталось. Не позволяй ему увидеть по возвращении озлобленную безрадостную женщину. Оглянись. — И он обвел рукой все вокруг. — Пришла пора радоваться. Сено собрано, пшеница сжата, и сколько еще хорошего с нами случилось! Сигурд добыл золото, Гуннар стал другим человеком. Слова отца оставили его сердце холодным, но он исполнился надеждой сейчас. В этом году у бургундов родилось восемь детей, пятеро из них — мальчики, и все совершенно здоровы!
— Тебе легко говорить о хорошем, Хёгни, — горько отозвалась я, не успев обдумать свои слова.
Я пристально смотрела на солнце, надеясь, что это поможет мне сдержать слезы. За все время со дня отъезда Сигурда я не пролила ни одной слезинки. Если я заплачу сейчас, то потом не остановлюсь.
Хёгни взял меня за плечи и встряхнул.
— Ты меня не слушаешь. Я знаю твои мысли, хотя ты и держишь их при себе. Но разве тебе не приходило в голову, что ты можешь ошибаться? Я считаю, что дело обстоит именно так. По-моему, Сигурд любит тебя, как прежде. Да, я видел, как он смотрел на Брунгильду в тот вечер, но я и сам так на нее смотрел. Женщина, которую я люблю, не имеет ни одного из достоинств Брунгильды, зато у нее множество своих собственных. Я уверен, что Сигурд чувствует то же самое. Но неужели ты думаешь, что он будет и дальше любить, когда увидит тебя такой? Такой, как сейчас, тебя невозможно любить, сестра. Ты должна что-то изменить…
— Я не способна, — заплакала я. — Эта сила, эта тьма поглотила меня целиком. Уходи. Оставь меня. Женщина, которую ты любишь… Ты говоришь со мной с высоты своего счастья. Приди ко мне, когда сестра Васкара устанет от тебя. Тогда и поговорим о сене, пшенице и надежде. Вот тогда я тебя послушаю.
Хёгни сжал руки на моих плечах еще сильнее и стал говорить со мной так резко, как никогда не говорил ранее.
— Нет, ты выслушаешь меня сейчас. Неужели ты настолько слаба, что позволила тьме, как ты ее называешь, поглотить тебя? Спустись к запруде возле реки и посмотри на свое отражение, женщина. Разгляди то, что спрятано за хмурыми чертами и тусклым взглядом, и, может быть, ты увидишь то, что не замечаешь сейчас. Ты — бургундка. Это что-нибудь значит для тебя? Ты принадлежишь народу, который, несмотря на все несчастья, отказался погибать. Мы были рождены, чтобы выжить, разве ты этого не понимаешь? Это мы собрались вместе и поклялись любить и ценить жизнь, строить новое королевство, пусть не для наших детей, пусть для детей наших детей и их детей. Разве это не обязывает нас жить с радостью, думать только о том, что важно? Ты что, забыла, кто был твоим отцом, Гудрун? Чья кровь течет в твоих жилах? Вижу, что забыла. И из-за чего? Из-за того, что история бургундов для тебя не больше легенды, песни, которой будут развлекать гостей свободные, ну, почти свободные люди, в сравнительно безопасных стенах своих домов. Но наша с тобой жизнь оплачена кровью. Неужели ты думаешь, что наши предки думали о любви и ревности, когда с боем пробивались сюда из холодных северных стран? А мы думали о любви и ревности, когда нас истребляли гунны и римляне? У тебя нет причин для радости, говоришь? Тогда радуйся тому, что у тебя есть возможность и время подумать об этом.
— Уходи, Хёгни. Ты сегодня невыносим.
Он отпустил меня. Я оторвала травинку и взяла ее в рот, безразлично оглядывая горизонт. Хёгни посмотрел на меня и направился к своей лошади.
Я тут же пожалела о том, что он ушел, хотя и не находила в себе сил позвать его. Наблюдая за тем, как он едет по нижним полям к лесу, я вдруг поймала себя на мыслях о Сигурде, потом о Брунгильде и об ощущении невинности, исходящей от нее, которую я почувствовала, проползая мимо спящей валькирии последний раз. Внезапно мне пришло в голову, что она могла быть так же невинна, как Гуторм. Она же не виновата в том, что так красива! Я решила сходить вниз, к реке и хорошенько все обдумать.
Соскользнув с крыши, я спрыгнула на землю, как вдруг, словно в подтверждение своих мыслей, очутилась нос к носу с Брунгильдой. Мы обе вскрикнули от удивления. Если бы она шла чуть быстрее, я бы сбила ее с ног. Нужно было что-то сказать, и фраза «Что это ты так рано встала?» оказалась бы не самой лучшей в этих обстоятельствах. И я нашлась.
— Сегодня тепло, хотя еще так рано.
Она посмотрела в сторону.
— Да, последние дни не часто было тепло. Сезон холодов всегда наступает так неожиданно.
Обмен фразами состоялся, но она все медлила. Это меня озадачило.
— Я собиралась спуститься к реке, — осторожно начала я. — За домом есть родник. Ты наверняка его уже видела. Зимой мы там жжем торф, чтобы нагреть камни и мыться. Но купаться в реке куда приятнее. Вот я и подумала, что сегодня, когда так тепло…
Я резко прервала свою сбивчивую речь. Брунгильда снова повернулась ко мне и, склонив голову набок, смотрела на меня внимательно и с подозрением. Впервые за это время я заметила в ее глазах зеленые отблески и разглядела длинные светлые ресницы и точеный подбородок.
— Сейчас действительно тепло, — тихо сказала она.
Воодушевленная ее терпимостью, я воскликнула:
— Пойдем со мной! Мы могли бы искупаться вместе… — И, затаив дыхание, стала ждать ответа.
На ее лице медленно появилась улыбка.
— Я согласна, — произнесла она, наконец. И рассмеялась своим высоким смехом. — Давай пойдем к реке… как сестры. Я согласна.
Мое сердце воспарило. Я лишилась дара речи. Подняв палец, чтобы показать ей, что я скоро вернусь, я побежала в дом за мылом. Мать, помогавшая Гуторму переодеться в чистую тунику, резко подняла голову и вопросительно посмотрела на меня. Я не обратила на нее внимания, нашла мыло и выскочила обратно.
Брунгильда стояла там, где я ее оставила. Утреннее солнце серебрило ее волосы. Она по-прежнему улыбалась, хотя эта улыбка выражала скорее удивление, чем дружеское расположение. Она назвала меня сестрой, и от радости я не чувствовала под собой ног. На ее лице не было ни одной морщины, но, стоя передо мной и улыбаясь, она казалась старше и мудрее меня. И я спросила себя: почему бы Сигурду не полюбить ее? Она красива, мудра, очаровательна, к тому же валькирия, теперь моя сестра. И когда мы сыграем наши свадьбы, она станет и сестрой Сигурда. Почему бы Сигурду не любить ее так, как Хёгни и Гуннар любят меня?
— Побежали! — воскликнула я.
Брунгильда рассмеялась.
— Побежали? Я лее только что проснулась! — Она снова вскинула голову, и ее глаза прошлись по бездонной голубизне чистого неба. — Но я побегу, — сказала она. — Мне это пойдет на пользу. Поможет проснуться, поскольку мне кажется, что это снится.
Я рассмеялась и ощутила, будто никогда не веселилась до этого. Я хохотала и хохотала, до тех пор, пока плотина не прорвалась и слезы не хлынули из моих глаз. Брунгильда увидела, что я плачу, и засмеялась тоже. Мы побежали. И на бегу я думала: «Как же несправедливы мы были к тебе, я и мать. Понимаю теперь, почему ты так подолгу спала каждый день. Моя сестра… Как ужасно оказаться в руках незнакомцев, потерявших способность к доброте. Не удивительно, что ты сейчас думаешь, будто тебе это снится». Я не могла произнести эти слова, пока мы мчались и смеялись, но я отложила их в своей голове, чтобы сказать их, когда мы доберемся до места.
На берегу пруда было тихо и безопасно. Река здесь делала поворот. Мы упали, стараясь отдышаться, глаза еще слезились от смеха. Мне не терпелось сделать свое признание. К этому моменту я его успела приукрасить. Теперь я решила быть честной с валькирией до конца и рассказать, как ее красота и очарование, высокая похвала Сигурда ее достоинствам вызвали у меня нехорошие мысли, что и привело к моему непростительному поведению. Я представила, как она посмеется надо мной, обнимет и утешит. Этого я жаждала всей своей душой. Но когда я, наконец, отдышалась и собралась высказать ей все свое сожаление, мучение и любовь, она обернулась ко мне и недовольно спросила:
— Он обязательно должен за нами ходить?
Я оглянулась к болоту, по которому мы только что пробежали, и заметила там спешащего к нам и размахивающего руками, словно сломанными крыльями, Гуторма.
— Он всегда знает, где я. Я не могу от него спрятаться, — пробормотала я. — Он нам не помешает. Гуторм просто любит находиться рядом со мной. Он не станет купаться, если только я не заставлю его это сделать. Ему не нравится мокнуть. Он…
Гуторм подбежал ко мне и обхватил руками за шею. Это было не столько объятие, сколько попытка оттащить меня в сторону. Сначала я засмеялась, пытаясь освободиться, но, увидев смятение на лице Брунгильды, перестала смеяться.
— Прекрати, — крикнула я. Гуторм оттопырил нижнюю губу, но, опустив глаза, заметил жабу, карабкавшуюся вдоль берега, и тут же встал на колени, чтобы наблюдать за ее продвижением. — Все, он больше не будет нам мешать, — сказала я, но лицо валькирии по-прежнему выражало неприязнь.
Она откинулась назад, будто чтобы лучше рассмотреть Гуторма, ползущего по берегу.
— Я ему не нравлюсь, — тихо проговорила она.
— Он тебя боится.
Она резко засмеялась.
— Не он один. Мужчины всегда боятся рассердить меня, чтобы я потом не направила свои чары против них. А женщины боятся, что я использую свое волшебство, чтобы отобрать у них мужчин. — Она пожала плечами, — А мне все равно. По-моему, пусть уж лучше боятся. — Она сорвала цветок и стала крутить его в руках.
Я поняла, что она догадалась о моих мыслях и тем самым давала мне возможность высказать их вслух. И тут же почувствовала, что мною управляют.
— А я не видела твоих чар, — тихо сказала я.
Она перестала крутить цветок и усмехнулась.
— Неужели? — спросила она, приподняв брови.
Валькирия медленно встала и начала раздеваться.
Спустя мгновение она скинула с себя мужские одежды. На шее у нее висела цепочка, единственное ее украшение. Я замечала эту цепочку и раньше, но подвеска на ней всегда скрывалась под одеждой. Теперь я увидела, что она представляла собой маленький молот, вырезанный из камня, очень похожий на тот, что всегда был на груди у Сигурда с тех пор, как я его знаю. Я почувствовала, как меня охватила дрожь. Молот валькирии блестел ярче, чем у Сигурда, но во всем остальном выглядел так же. Она увидела, от чего я не могу оторвать глаз, и тут же прикрыла подвеску рукой. Глаза ее блестели весело и удивленно.
— Это его? — хрипло спросила я.
Брунгильда засмеялась и нырнула. Она красиво плавала, почти не разбрызгивая воду длинными сильными гребками. Потом она внезапно изогнула спину, словно огромная рыба, и исчезла под водой там, где было глубже всего. Я встала, ища ее глазами. Шло время, а валькирия все не появлялась. Я с трудом освободилась от своего платья и соскользнула с берега в воду. Она оказалась ледяной. Я мелко перебирала ногами, чтобы держаться на поверхности, и пыталась нащупать ногами валькирию. Не могу сказать, что больше двигало мной: желание спасти ее, хотя по моему представлению она пробыла под водой слишком долго, или желание еще раз взглянуть на подвеску. Потом я услышала всплеск, и Брунгильда выскочила на поверхность позади меня. Я тут же развернулась и, нацелив взгляд на ее шею, поплыла к ней. Я слышала ее смех даже сквозь плеск, который подняла своими неуклюжими лихорадочными гребками. Как только я доплыла до Брунгильды, она снова нырнула под воду. Мгновение в воздухе висела тишина, потом Брунгильда всплыла рядом с берегом. Валькирия вышла из воды и села, стараясь отдышаться. Пальцами она сжимала подвеску, лицо раскраснелось.
Дрожа от холода и смущения, я поплыла обратно к берегу.
— Ты издеваешься надо мной. Это его подвеска или нет?
— Нет, не его, — отрезала она.
Я отвернулась.
— Тогда зачем ты заставила меня делать глупости?
— А почему бы и нет? С самого первого дня моего появления ты открыто выказываешь мне свои подозрения.
— Так, может быть, я ошибалась? — с надеждой ухватилась я за эти слова. — Ты мне это хочешь сказать?
— Ты ошиблась в том, что делала это слишком открыто. — Теперь ее глаза были холодны, а взгляд стал еще более жестким, чем тот, к которому я уже привыкла. — Послушай, Гудрун, почему бы тебе не сказать прямо, о чем ты думаешь? Ты ведь хочешь знать, люблю ли я его?
Она ошибалась. Этого я знать не хотела. Но пока я смотрела на нее, стуча от холода зубами, она все равно мне это сказала.
— Да, люблю. Более того, и он любит меня.
— Ты наложила на него заклятье, — произнесла я после долгого молчания, во время которого мне показалось, что меня покинула жизнь.
Она засмеялась.
— Вижу, тебе бы очень хотелось думать именно так. Нет, мне не пришлось этого делать. Он женится на тебе. Сигурд считает, что у него нет другого выбора. А еще он боится гнева твоих братьев. Но Сигурд не любит тебя. Так что я должна выйти замуж за твоего брата. Пусть он уродлив, никчемен и слаб, но это позволит мне быть рядом с Сигурдом.
Теперь пришла моя очередь смеяться.
— Ты лжешь, — крикнула я, — Если бы Сигурд любил тебя, он хотел бы, чтобы ты была рядом. Но мы планируем уехать в начале следующего сезона посева. Ты останешься здесь, с Гуннаром, а мы отправимся в земли франков.
К своему ужасу я увидела, что выражение ее лица не меняется.
— Мы с Сигурдом что-нибудь придумаем. У нас будет достаточно времени для этого.
Ее спокойствие меня разъярило. Она медленно поднялась и стала надевать свою тунику через голову. Пока ее руки находились в рукавах, я подошла и ударила ее по плечу. Мой слабый удар возымел бы действие лишь на ребенка, но ее он лишь на мгновение заставил застыть на месте. Потом, будто бы согласившись с тем, что удар был слишком слаб и ей не стоило тратить силы на то, чтобы на него ответить, валькирия продолжила одергивать тунику. Я почувствовала что-то на своей ноге. Посмотрев вниз, увидела Гуторма. Я о нем совсем забыла. Стряхнув его с себя, я крикнула прямо в невозмутимое лицо валькирии:
— Сигурд любил меня с тех времен…
— Да, любил, — невозмутимо сказала она в ответ. — И я не сомневаюсь в том, что любил сильно. Но это время прошло. Поговори с ним, если ты мне не веришь. Спроси его об этом сама. Неужели ты думаешь, что дорога сюда заняла у нас три дня потому, что я не выношу дождя и холода? Дождь меня не пугает, как и холод. Ты забываешь, что я выросла в лесу, без крыши над головой. Посмотри на себя. Твое карликовое тело посинело от холода. Ты дрожишь. У тебя зубы стучат. Когда я тебя увидела, ты больше походила на мертвую, чем на живую.
— Я была больна.
— Ты слаба. И не заслуживаешь такого мужчины, как Сигурд. Ты не оценила его подвиг. Он сам мне об этом сказал. Ты даже не подняла головы, чтобы послушать о том, как он победил дракона и завоевал его золото.
— Он так тебе сказал?
— Он мне много чего поведал. Мы долго говорили о тебе во время пути. Маленькое пугливое существо, так он тебя называл. Но когда мы были рядом с твоим домом, то зашли в пещеру, и после этого он твоего имени не вспоминал.
— Хватит! — крикнула я.
— К тому времени мы уже понимали, что драгоценная честь Сигурда скоро заставит нас разлучиться, и поэтому постарались с толком провести оставшееся у нас время. И это так хорошо нам удалось, что мы никак не могли себя заставить уехать, чтобы успеть на ваш пир. Так хорошо, что ночью мы даже не задумывались о том, как будет истолковано наше опоздание.
— Сигурд этого не сделал бы. Он побратим моим братьям. Он бы не…
— Не предал Гуннара? Да, да! Я все об этом знаю. Сигурд все говорил и говорил об этом, даже когда стелил для нас свой плащ. Хочешь, я тебя туда отведу? Покажу тебе место, где Сигурд разжег костер у входа в пещеру, не для тепла, потому что мы знали, что согреемся в объятиях друг друга, но для того, чтобы видеть лица друг друга, когда мы…
Я не могла больше слышать ни слова. Я толкнула ее к краю берега, но, падая, она схватила меня за руку, и мы оказались в воде вместе. Я наглоталась воды, но нащупала ногами круто уходящее вниз песчаное дно и, оттолкнувшись, послала свое тело вперед. На мгновение я увидела ее лицо и услышала, как громко рыдает на берегу Гуторм. Потом исчезли и Брунгильда, и Гуторм, и я почувствовала, как меня утаскивают под воду. Я нашла ноги валькирии и оттолкнула ее. Мы вместе всплыли, царапаясь, толкаясь, судорожно хватая воздух. Гуторм теперь выл в голос. Она снова загнала меня под воду. Я схватила ее за ногу, но она выскользнула из моих рук. Когда я всплыла, Брунгильда уже поднималась на берег. Туника облепила ее мускулистое тело, казавшееся под тканью каменным. Я попыталась схватить ее за ногу и снова сбросить в воду, но она была уже высоко, и я ничего не успела сделать. Тогда я соскользнула назад в воду и наблюдала за тем, как она отжимает волосы. Потом она подняла мое платье и бросила его в воду.
— Прочь! — крикнула она на Гуторма, и тот, сидевший до этого на берегу и протягивавший ко мне руку, подпрыгнул и побежал.
— Вот так, — сказала валькирия. — Я освежилась. Теперь вернусь в дом и скажу твоей матери, чтобы она приготовила мне что-нибудь поесть. — С этими словами она развернулась и пошла по дороге.

Город Аттилы

9

Большинство служанок не обращало никакого внимания на мои слова благодарности пли приветствия. Была лишь одна девочка, которая давала себе труд кивнуть или ответить полуулыбкой. Однажды утром, когда эта девочка появилась в моей хижине с чашей молока и корзинкой хлеба, я собрала всю свою смелость и сказала:
— Передай Эдеко, что я хотела бы вымыться.
Девочка остановилась у выхода и оглянулась на меня через плечо. В ее глазах я заметила отблеск страха.
— Мне нужно вымыться, — повторила я.
Когда в тот же день завеса над входом отодвинулась, я подумала, что увижу Эдеко. Я не встречалась с ним с того вечера, когда он принес мне свиток из овечьей кожи, который я отказалась принять. Тогда на дворе еще стояли холода. Теперь же стало намного теплее. Все это время я провела наедине со своими страхами, надеясь лишь на то, что последние слова Эдеко были правдой. Мне хотелось, чтобы они предвещали союз, который мы сможем заключить в ближайшем будущем. Но в хижину снова вошла девочка, неся огромное ведро с водой. Сдерживая свое разочарование, я встала, чтобы помочь ей внести ведро. Воды в нем оказалось менее половины, и, когда девочка отскочила от ведра, я поняла, что она пролилась.
— Простите, — пробормотала девочка, заметив, что я смотрю на ее мокрую одежду. Я сделала шаг по направлению к девочке, но на ее лице снова отразился страх. Она метнулась к двери. Я протянула к ней руку с раскрытой ладонью и как можно ласковее стала говорить: я благодарна за принесенную воду и совсем не сержусь, что она разлита, но удивляюсь — зачем девочка тащила ведро; гораздо проще было бы позвать Эдеко, чтобы он отвел меня в комнату с купальней.
Девочка моргнула, и я увидела, что она меня не поняла. Я произнесла свою речь снова, на этот раз медленнее и тщательно выбирая слова. Наконец девочка кивнула.
— Эдеко нет, — сказала она.
— А где Эдеко? — спросила я, стараясь не показывать своих чувств.
— Уехал.
Слово, которое она произнесла, было для меня незнакомым, но девочка сопроводила его жестом руки, будто показывая нечто, находящееся значительно дальше выхода.
— Уехал далеко-далеко! — повторила она и вышла.
Несмотря на то, что все это время я отчаянно хотела вымыться, теперь я не могла об этом и думать. Я металась из угла в угол, кусала ногти и гадала: неужели Аттила узнал о том, что Эдеко показал мне свиток? А потом в качестве наказания отправил его в ссылку? Я нетерпеливо ожидала возвращения девочки, но шли дни, а она все не появлялась. Я уже стала опасаться, что девочка обмолвилась о нашем разговоре, и ее тоже отстранили от забот обо мне. Потеряв надежду увидеть ее, я стала присматриваться к другим женщинам, которые приходили ко мне. Я пыталась обнаружить в них хотя бы малейшую искру доброты и участия, которая показала бы мне, что с ними можно попробовать общаться. Но все оставались равнодушными, и я вновь почувствовала, что нахожусь на грани безумия. И вот однажды днем та самая девочка опять принесла мне ведро воды.
На этот раз она поставила его на пол и засмеялась, показывая свои сухие одежды, чтобы я видела, что она не пролила ни капли. Я похвалила ее, как могла, и, пока она еще улыбалась, спросила как ни в чем не бывало:
— Аттила? Он тоже уехал?
— Тоже уехал. Как Эдеко и остальные, — украдкой прошептала она и ушла.
Я испытала огромное облегчение. Если Эдеко уехал вместе с Аттилой и остальными, то они наверняка отправились в какой-то поход. Я тщательно вымылась, потом опустила голову в ведро и ополоснула свалявшиеся волосы. Став снова чистой после многих дней вынужденной неопрятности, я нашла в себе силы быть терпеливой. Не важно, сколько мне придется ждать, день или год. Главное, что тот миг, когда меч начнет разрушать жизнь Аттилы, настанет, и я об этом узнаю. А теперь я должна поддерживать себя в бодром настроении и избегать опасных разговоров с новой подругой.
Когда погода стала совсем теплой и сухой, я услышала какой-то шум. Я подумала о пожаре и бросилась к входу, чтобы выглянуть из-за завесы. Охранник, остановившийся на мгновение, чтобы посмотреть в сторону города, заметил меня и угрожающе замахнулся кнутом. Я торопливо отскочила от входа и прижалась ухом к стене. Теперь я различала в гомоне отдельные звуки — они напоминали одновременное движение множества лошадей. Этот гул сопровождался выкриками, но мне было никак не разобрать, что это — восклицания радости или ужаса. Мне подумалось, что римляне могли проведать об отъезде Аттилы и осадить его город. Но потом я услышала, что лошадь охранника спокойно продолжала цокать копытами вокруг моей хижины: нет, это не нашествие врага, а возвращение гуннов.
— Я свободна, — громко крикнула я, не смахивая слез с лица.
Когда слезы кончились, я вознесла благодарственную молитву. Правда, эта молитва показалась мне непочтительной, потому что я довольно давно не вспоминала ни о Водене, ни о других богах.
Тем же вечером, когда мне принесли еду, я внимательно всмотрелась в лицо женщины, ища хоть какие-то признаки того, что Аттила мертв. Но я не увидела ничего, кроме обыкновенного безразличия. И в выражении лица служанки, принесшей мне завтрак на следующий день, тоже не было ничего особенного. В свете лампы я заметила сыпь на своих руках, да и сердце мое, по-моему, выбивало слишком торопливую дробь. Я боялась, что не доживу до того момента, когда счастливые новости достигнут моих ушей. Вечером пришла еще одна служанка и заменила поднос с нетронутым завтраком на ужин. Я открыла рот, собираясь заговорить с ней, но не успела произнести и слова, как она уже выскочила. Чуть позже, когда я расстилала шкуры, готовясь ко сну, снова открылась завеса. Я повернулась, собираясь задать мучивший меня вопрос любому, кто мог оказаться у входа, и обнаружила перед собой Эдеко.
— Как поживаешь, Ильдико? — сухо спросил он.
Какое-то время я молча смотрела на него.
— Неплохо, для моего положения. А ты?
На его лице медленно появилась улыбка, но той нежности в глазах, которую я видела каждый раз, когда представляла его себе, не было и в помине.
— Мы одержали победу. У меня все прекрасно, к тому же я стал намного богаче, чем раньше.
Сердце оборвалось у меня в груди.
— Значит, вы снова ходили на Восточную империю? — заставила я себя произнести.
— Да.
Я отвернулась от него.
— И ты знал о том, что уходишь в поход, когда посещал меня в последний раз?
— Мы вышли на следующее утро. Я разве не говорил тебе? Прошлой зимой Аттила заметил, что сама земля стала противиться Восточной империи. Исчезали целые города. Обрушились стены Константинополя. Он воспринял это как знак того, что нам пора выступать. Странно, что ты о нем не спрашиваешь.
Я пожала плечами.
— Мне ясно, что с ним все в порядке. Иначе ты бы не стал говорить об одержанной победе.
Эдеко светился от гордости.
— Он сражался как бог. Меч войны приносит ему удачу.
Я медленно повернулась к нему и, чтобы скрыть свои страдания, спросила:
— Как много земель вы опустошили?
— Целые провинции: Иллириум, Мёзию, Дакию, Скифию…
— Эти названия ничего мне не говорят, — резко перебила я. Затем, уже мягче, добавила: — Я мало знаю о Восточной империи.
Улыбка Эдеко почти превратилась в усмешку.
— Тогда позволь мне рассказать в словах, более подходящих твоим знаниям, Ильдико. Было пролито много крови. Пало множество римлян. Мы разрушили их святилища. Наши трофеи огромны. Не думаю, что римляне еще посмеют нас обмануть.
— А как они вас обманули? — спросила я, чувствуя отвращение к его высокомерию.
— Они не выполнили условия договора.
— И что это были за условия?
Его горделивая улыбка сошла с лица. Он выпрямился.
— Не твое дело. — Эдеко помолчал. — А ты изменилась, Ильдико…
Я несколько мгновений рассматривала его.
— Могу сказать то же самое и о тебе.
Он выглядел удивленным.
— Я думал, что наша победа будет для тебя что-то значить.
— Так и есть.
Эдеко продолжил говорить, будто не заметил сарказма в моих словах.
— Мне поручено передать тебе кое-что от имени Аттилы. Это хотя бы тебя расшевелит. — Он замолчал, но, увидев, что я не отвечаю, решил продолжить: — В благодарность за твой дар Аттила согласился со мной в том, что тебе можно разрешить участвовать в нашей жизни. Ты присоединишься к женщинам, подающим ужин Аттиле, уверяю тебя, это очень почетная обязанность. Каждый вечер охранник будет провожать тебя до дома Аттилы. Там тебя встретит девушка и отведет в дом. Она покажет тебе, что делать. Ты должна быть очень осторожной. Держи рот на замке. А еще запомни: когда подаешь еду и питье, не смей поднимать глаза на Аттилу или на кого-нибудь из его гостей, включая меня. До тех пор, пока ты не совершишь какой-нибудь оплошности, одиночество тебе больше грозить не будет. Правда, Аттила добр?
Я поклонилась.
— Передай ему, что я очень благодарна.
— Передам. Он все еще за воротами города, но завтра уже вернется. Тогда и приступишь к своим новым обязанностям. У тебя есть вопросы?
Вопросы у меня имелись, но ни один из них нельзя было задать Эдеко. Я покачала головой.
Мое новое положение вселяло некоторую надежду, в противовес разочарованию, которое я испытала, узнав, что Аттила жив. Но была ли эта надежда связана с достижением моей цели или с желанием отвлечься — я не могла сказать наверняка. Я больше не различала своих чувств. Эдеко был прав: я изменилась. Но и он изменился. В тот вечер, перед отъездом Эдеко, я думала, что он готов стать если не союзником мне, то хотя бы доверенным лицом. Теперь он казался таким же слугой Аттилы, как и в первый день нашей встречи.
Как Эдеко и обещал, на следующий день после полудня пришел охранник, и я во второй раз отправилась к дому Аттилы. Но сейчас, когда ворота открылись перед нами, я не разглядела шелковых шатров бесчисленных жен Аттилы. Нет, они по-прежнему оставались на месте, только их не было видно из-за толп вооруженных всадников. Мой сопровождающий, суровый охранник на коренастой лошади, дал мне понять, что здесь я должна остановиться и подождать. Он положил мне па плечо хлыст и, как только сквозь толпу заметил, что к нам приближается служанка, чтобы отвести меня в дом Аттилы, с силой надавил рукоятью. Поморщившись от боли, я обернулась и увидела знакомую девочку, которая приносила мне ведро с водой. После долгого одиночества и сурового обращения я была счастлива, что пойду дальше со знакомым человеком. Девочка поклонилась с безразличным лицом, но как только охранник отвернулся, улыбнулась и коснулась моей руки.
Вокруг нас в основном были гунны, хотя порой встречались и гауты. Все пили из золотых и серебряных кубков, смеялись и провозглашали тосты. Следуя за девочкой, я заметила, что все эти люди разделялись на две большие группы: те, кто сидел между воротами и шелковыми шатрами, и те, кто располагался между шатрами и домом. Гуннские женщины с кувшинами вина сновали между ними, останавливаясь и наполняя бокалы по первому требованию. Жены Аттилы, сидевшие рядом со своими палатками, выглядели так, будто им самим хотелось присоединиться к радостным мужчинам.
Когда мы прошли мимо шатров и второй группы мужчин, перед нами предстало зрелище, от которого я чуть не лишилась чувств. По обе стороны от входа в дом Аттилы стояло множество кольев, и на каждом из них висела подгнившая, окровавленная голова жертвы Аттилы. Там были мужчины и женщины, старики и дети. Я судорожно вскрикнула, не осознавая, что остановилась, и находилась в таком состоянии до тех пор, пока не поняла, что девочка-гунн стоит впереди и ждет меня. Выражение ее лица говорило о том, что она не понимала, почему меня так напугало это зрелище. Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз видела столько отрубленных голов. Это случилось в Вормсе, когда гунны напали на мой народ. Здесь, у дома Аттилы, за исключением нескольких голов гуннов, скорее всего, дезертиров, все остальные явно принадлежали римлянам. Но я испытала такой ужас, словно видела перед собой бургундов и все придется пережить сначала.

* * *

Девочка по-прежнему смотрела на меня, только уже с нетерпением. Я пыталась заставить свои ноги сдвинуться с места, но они стали ватными, а глаза мои никак не могли оторваться от безжизненных глаз и высунутых языков жертв Аттилы. Услышав свое вымышленное имя, я вздрогнула. Обернувшись, я увидела покрасневшего и смеющегося Эдеко.
— Если бы нашлось место, чтобы поставить еще кольев, — крикнул он мне, склонившись с коня, — то мертвых здесь оказалось бы больше, чем живых при дворе Аттилы.
Мне было нечего ему ответить. У Эдеко заплетался язык, значит, он уже прилично выпил.
— Но мы брали их и живыми, — продолжал он. — Римляне хорошо платят за своих граждан. — Эдеко поставил свою лошадь на дыбы и, заливаясь смехом, рванулся вперед.
Девочка схватила меня за запястье и заставила идти дальше. Спустя мгновение мы оказались в доме Аттилы, в котором не было никого, кроме женщин, зашедших сюда, чтобы взять кувшины с вином с длинного стола, стоявшего возле южной стены. Маленькая гуннка вручила мне кувшин и знаками показала, что я должна отнести его во двор. Я шла сквозь толпу в каком-то полусне, вспоминая о том, что держу кувшин с вином, только когда на мое плечо опускались кнут или рука. Я не понимала, что кувшин опустел, до тех пор, пока гунн, которому, как мне казалось, я наполняла бокал, не возмутился, что он пуст. Я побежала в дом за новым кувшином, а потом еще и еще, молясь, чтобы мне больше не встретился Эдеко. Я решила, что он неспроста сказал мне про убитых римлян — эти слова таили в себе некий зловещий смысл.
Я вынесла вино в четвертый раз, как вдруг толпа неожиданно смолкла. И в этой тишине я услышала поющие голоса. Всадники стали расходиться в стороны, освобождая дорогу от ворот, через шатры к дому Аттилы. Я оказалась возле ворот, прямо перед проходом, поэтому, когда ворота открылись, смогла все хорошо рассмотреть. Вдалеке я увидела Аттилу верхом на гуннском коне, вернее, всадника, державшего факел высоко над головой. Издали рассмотреть черты его лица и узнать было невозможно. Позади него двигались ряды всадников, заполонив все пространство, доступное глазу. По обе стороны от Аттилы шли гуннские девочки, разбрасывая лепестки цветов и распевая песни. Я подумала, что они, должно быть, восхваляют подвиги Аттилы. Их голоса наполнили мое сердце болью и тоской. За девочками следовали женщины с покрытыми белой тканью головами и тоже пели. Жители города, не принимавшие участия в шествии, падали ниц по обе стороны от их пути. Когда Аттила приблизился, всадники во дворе спешились и тоже пали на землю. Я быстро присоединилась к ним. Женщины и девочки, сопровождавшие Аттилу, остановились возле ворот, и, как только Аттила миновал их, ворота закрылись, оставляя многочисленных воинов за пределами города.
Я мельком глянула на Аттилу, когда он проезжал мимо, и заметила, что он мрачен и ни на кого не смотрит. Женщины и девочки стали петь громче, будто пытаясь преодолеть преграду между своими голосами и безразличным ухом их господина. Когда Аттила спешился и вошел в дом, все поднялись на ноги. Я заметила, как ко мне сквозь толпу спешила моя знакомая маленькая гуннка. Она махнула, приглашая следовать за собой, и быстро побежала к дому. Я отправилась за ней, стараясь смотреть прямо перед собой, чтобы не видеть искаженные мукой мертвые лица. Когда мы добрались до входа, я краем глаза заметила Аттилу, уже воссевшего на покрытое красным шелком ложе и, о ужас, смотревшего прямо на меня! Девочка вошла и бросилась ниц перед ним. Как только она встала, я тоже опустилась перед Аттилой, а потом поторопилась вслед за девочкой к длинному столу. Кувшины с вином уже отодвинули назад, чтобы выложить на стол всяческие угощения: выпечку и фрукты, мясо и сыры, каких я никогда не видела раньше. Некоторые женщины брали еду и раскладывали ее по тарелкам. Другие разносили эти тарелки и ставили на небольшие столы неподалеку. Я взяла две тарелки и последовала их примеру. Вошла группа мальчиков самых разных возрастов и тоже пали ниц перед Аттилой. Среди них был Эрнак, поэтому я решила, что вижу сыновей великого вождя. В отличие от своих братьев, Эрнак лег на пол не возле ног отца, а в непосредственной близости от него, и Аттила, который уже смотрел на следующую группу, входящую в дом, протянул руку и потрепал его по голове. В этой группе среди других богато украшенных драгоценностями мужчин был Эдеко, они тоже пали ниц. В третьей группе к властелину пришли его жены. Мы разнесли всем маленькие, накрытые едой столики. Когда мы их расставили, гости Аттилы сами нашли себе сиденья. Едва все расселись, Аттила встал, не выпуская меч войны, и закрыл дверь.
В комнате воцарилась абсолютная тишина. Пока Аттила усаживался, юная гуннка вышла вперед и подала мне деревянную чашу, наполненную вином. Поскольку на всех столах уже стояли золотые и серебряные кубки, я, совсем плохо соображая, решила, что эта чаша предназначалась для меня, и сделала попытку поднести ее к губам. Тихий вскрик девочки тут же остановил меня. Для того, чтобы прикрыть мою оплошность, она поднялась передо мной на цыпочки. «Для Аттилы, глупая!» — прошептала она и подтолкнула меня вперед.
И я отправилась в самое длительное путешествие в своей жизни. Я смотрела только на вино, но ощущала, что все взгляды в этом зале обращены на меня. Единственным звуком, раздававшимся сейчас, было шарканье моих ног по полу. Я чувствовала, что согнулась, ссутулилась, но не находила в себе сил распрямиться. Ноги подгибались подо мной, я почти не помнила себя от ужаса и смущения.
Дойдя, наконец, до кушетки Аттилы, я увидела, что он уже протянул руку. Я вложила в нее чашу и словно со стороны наблюдала, как моя сильно дрожащая рука возвращается обратно. Мне показалось, что я услышала всеобщий вздох облегчения, потому что, похоже, все нервничали так же, как я, страстно желая, чтобы чаша была передана Аттиле без происшествий. Я повернулась и торопливо отошла к другим слугам. Некоторые из них бросали на меня суровые взгляды. Я встала, как они, спиной к длинному столу и украдкой следила за тем, как Аттила поднес чашу к губам и после первого глотка передал ее одному из своих сыновей, а тот, в свою очередь, отпил и передал другому. Когда чаша обошла весь зал, от стола к столу, от гостя к гостю, одна из жен Аттилы, последней сделавшая глоток из чаши, встала и понесла ее обратно Аттиле. Как и я, она двигалась очень медленно, не поднимая глаз от того вина, что осталось в чаше.
Потом Аттила произнес длинную речь, надолго замолкая, будто стараясь подобрать слова. Он ни на кого не смотрел и говорил так тихо, что, казалось, обращался сам к себе. Я уже понимала достаточно слов, чтобы разобрать, о чем он рассказывал: о своей недавней победе. Правда, его поведение ничем не выдавало ликования или радости, естественных при таких событиях. Когда он закончил и я увидела, как девочка-гуннка приближается ко мне с деревянным подносом, то пришла в ужас. Я попыталась оттолкнуть поднос, но она покачала головой и отступила.
На маленьких столиках, которые я помогала разносить, стояли самые разнообразные угощения, а на подносе Аттилы — всего лишь миска с мясом. Краем глаза я видела, что он уже выпрямлялся, чтобы принять ее у меня. И снова мне показалось, что, сколько бы я ни шла, ближе к нему не становилась. Подойдя к кушетке и наклонившись, чтобы опустить поднос, я увидела меч войны. В освещенном факелами зале он сиял, словно солнце, и мне представилось, что он дразнит меня, подбивая схватить и вонзить в сердце Аттилы. Поскольку Аттила не делал ничего, чтобы взять поднос у меня из рук, я поняла, что мне придется поставить его к вождю на колени. Я уже собиралась опустить поднос, как Аттила вдруг схватил меня за руку. Почувствовав отвращение от его прикосновения, я забылась и посмотрела ему в лицо. Заметив его негодование, я тут же опустила глаза. Он убрал руку, и я поспешила обратно к прислужницам.
Как только он начал есть, все за столами заговорили, будто компенсируя столь долгое молчание. Девочка протянула мне кувшин с вином и указала на дверь, которую как раз открывал один из сыновей Аттилы. Я с радостью вышла с другими женщинами, чтобы снова обойти всадников. Они уже не были такими шумными, как прежде. Некоторые просто сидели и с торжественным видом смотрели на двери дома Аттилы, будто завидуя тем немногим, кому позволено туда войти. Вернувшись в дом за вином, я увидела, что гости, напротив, стали веселиться. Обернувшись к выходу с полным кувшином, я заметила источник их радости: между столами танцевал гном. Я поразилась, увидев это существо в доме Аттилы, и на какое-то время замерла на месте. У гнома оказался такой горб, что казалось, будто его голова растет прямо из плеч. У него была смуглая кожа, смуглее, чем у гуннов, но это единственная черта, которой он их напоминал. Он вообще не походил ни на кого из тех людей, которых я видела ранее. Перепрыгивая от стола к столу, он лопотал на наречии гуннов и корчил всевозможные рожи. Взглянув на Аттилу, напряженно наблюдавшего за трюками гнома, я заметила, что они ему совсем не нравятся. Потом я вспомнила о кувшине с вином в моих руках и поспешила к выходу.
Я как раз собиралась войти за следующим кувшином, когда громкий хлопок заставил меня остановиться. Смех в доме тут же стих. Повисло молчание, и Аттила отдал своим воинам приказ относительно гнома, которого тут же грубо подхватили под руки и повели прочь. Потом все гости дружно встали. Я заметила, что женщины-прислужницы бросились убирать столы, хотя не все еще успели доесть. Я поспешила присоединиться к ним. Проходя мимо Аттилы, я заметила, что его поднос так и стоял на коленях, и подумала, не должна ли я его забрать. К счастью, не дожидаясь моего решения, Аттила сам поднял его и поставил на стол, который как раз мимо него проносили слуги. В это время гости вставали в очередь и, упав еще раз перед вождем ниц, удалялись.
Эдеко, который отошел, чтобы отодвинуть полог, закрывавший спальню для одной из жен Аттилы, покинул зал последним. Когда Эдеко ожидал своей очереди на прощальный поклон и заметил меня, он сделал такое лицо, будто хотел показать, что я каким-то образом его подвела.
Я тут же отвела взгляд и принялась убирать тарелки со столов, думая, что их надо бы вытереть начисто, но когда все тарелки были составлены на длинном столе, девочка-гуннка коснулась моего запястья и кивком головы показала, что пришло время уходить. Все прислужницы, за исключением двоих, оставшихся закончить уборку, направились к Аттиле для поклона.
Не успела я выйти из дома, как Эдеко схватил меня за руку и оттащил в сторону. К этому времени большая часть гостей разошлась, а те, кто задержался, собирались уходить. Эдеко поволок меня к воротам. Его лицо искажала гримаса злобы. Когда мы добрались до ворот, он отпустил меня и закричал:
— Ты не послушалась меня!
— А ты не сказал, что именно мне…
Он ударил меня по лицу. Пощечина была скорее проявлением власти, чем попыткой причинить мне боль. Тем не менее я бы вскрикнула от страха и удивления, если бы он не прикрыл мне рот. Эдеко оглянулся, будто проверяя, не наблюдают ли за нами. Убедившись, что вокруг никого нет, он посмотрел на меня. Что-то в выражении его глаз подсказывало мне, что он разочарован. Это заинтриговало меня.
— Ты посмела взглянуть в глаза Аттилы! — крикнул он.
— Он напугал меня, — ответила я, когда Эдеко убрал руку от моего рта. — Прости, — добавила я, опасаясь, что он снова меня ударит.
Эдеко взял меня за руку, и мы вышли за ограду дома Аттилы. Он быстро шагал, не выпуская мою ладонь. Уже стемнело, но в городе по-прежнему оставалось много всадников, державшихся группами. Я успела заметить несколько парочек, которые сидели на поросших травами холмах и перешептывались в лунном свете. Возле моей хижины не было никого.
Похоже, Эдеко удивился не меньше моего, увидев, что возле входа нет охраны. Он втолкнул меня внутрь, а сам остался на улице, тихо ругаясь. На полу стоял поднос с едой и вином. В этой суматохе и волнении я совсем забыла, что ничего не ела с утра. Я тут же села и принялась за еду.
— Охранник так и не появился, — пожаловался Эдеко, войдя в хижину некоторое время спустя. Он стал ходить из угла в угол, поглядывая наружу.
Затем пожаловала служанка, чтобы забрать поднос, но, увидев, что в хижине Эдеко, поклонилась и поспешила прочь.
— Я не понимаю, почему мое поведение так важно для тебя, — начала я, — Какая тебе разница? Даже если Аттила отрубит мне голову своим мечом, тебе-то что с того? У тебя станет на одного пленника меньше.
Эдеко продолжал ходить, оставив мой вопрос без ответа. Мне очень хотелось разговорить его, потому что казалось — он что-то от меня скрывает. И я должна была узнать, что именно.
— А кто этот гном? — спросила я как ни в чем не бывало.
— Его зовут Зерко, — ответил Эдеко, не переставая ходить. — Раньше он принадлежал Бледе, теперь — Аттиле.
Его ответ звучал резко, но он все же ответил, поэтому я стала спрашивать дальше.
— Странно, почему к такому пожилому человеку относятся без уважения?
Эдеко остановился и посмотрел на меня.
— Он не старше Аттилы. Удивительно, что ты подумала иначе. — Он снова зашагал. — Разум Зерко так же изуродован, как и тело. Его дело — развлекать.
— Мне показалось, что Аттилу он совсем не развлек.
Эдеко снова остановился.
— Твое дело — прислуживать, а не наблюдать.
— Человек не может не наблюдать. Даже животные все время осматривают те места, где обитают. Без этого им не выжить.
Теперь Эдеко остановился надолго и уставился на меня. Руки его были сложены на груди.
— Вот как? Тогда расскажи мне, что ты высмотрела в городе Аттилы?
— Я заметила, что ты ведешь себя со мной по-разному — когда один и когда рядом кто-то есть.
Не успел он ответить, как мы услышали шаги приближающегося охранника. Эдеко вышел и резко его отчитал. Тот отвечал ему тихо, раскаивающимся тоном, но разобрать слова я не могла. Эдеко вернулся в хижину и задернул за собой завесу.
— Ты верно заметила, — сказал он.
— Позволено ли мне спросить, почему ты бываешь со мной так груб?
— Не позволено, — рявкнул Эдеко. Спустя мгновение он низко опустил голову. — Ты сама знаешь ответ не хуже меня.
Я вскочила и бросилась к нему. Он не отстранился, но его глаза метались из стороны в сторону, и Эдеко напомнил мне зажатого в угол сурка, которого мы вместе видели.
— Эдеко, — прошептала я, взяв его за покрытую шрамами руку. — Мы с тобой оба гауты, и я знаю…
— Не говори мне ничего из того, что знаешь! — предупредил Эдеко.
Я отошла от него на шаг, но продолжила:
— Почему? Неужели твоя верность Аттиле настолько крепка, что ты захочешь меня предать? Ты ведь ничего не сказал Аттиле о том видении про твоего сына? Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза и солги, что не видишь в них отражения твоей сути гаута. Мы с тобой похожи! Мы должны притворяться рабами Аттилы, пока находимся в его городе, но мы оба знаем, что ни один гаут не сможет жить в мире с собой, находясь во власти другого человека и подчиняясь ему.
Эдеко, сжав губы, схватил меня за плечи и толкнул так, что я отлетела к противоположной стене. Потом он оглянулся, чтобы понять, слышал ли охранник, что я упала.
— Ты понимаешь, что говоришь? — прошипел он. — Ты сошла с ума, если считаешь, что у меня есть иные желания, кроме служения Аттиле. Да, я раб, по раб богатый. Неужели ты действительно можешь представить себе, что я откажусь от всего этого ради того, чтобы снова назвать себя гаутом? Твои предположения мне противны. Я никогда не давал тебе повода думать, что разделяю такие мерзкие мысли.
Я едва открыла рот, чтобы возразить, как он закричал:
— Никогда! — И снова взглянул на входную завесу. — Я не мог сказать тебе этого раньше, — торопливо продолжил он, — но сейчас, в гневе, наверное, скажу. Когда-то я любил тебя, Ильдико. Я не давал Аттиле покоя, просил, чтобы он приблизил тебя к себе. А теперь ты…
— Твоя мать была гауткой, — воскликнула я. — Как и твой отец. Они, как и мои родители, пришли из далеких холодных стран, чтобы…
— Я больше ничего не желаю слышать!
— Как и твои сыновья, Эдеко!
— Мои сыновья унаследуют богатства своего отца, когда меня не станет.
— Твои сыновья способны завоевать собственные богатства. Вот что я предвидела. Если ты продолжишь свое притворство, то они унаследуют лишь твое место дурачка Аттилы. Ты ничем не лучше Зерко.
Эдеко наклонился ко мне.
— Я должен был бы тебя убить, — прошептал он, — но я так зол, что сделаю это быстро и безболезненно. Аттила же захочет сделать это более… — Он отвел взгляд и покачал головой. Затем повернулся, пнул поднос и вышел.

10

Всю ночь и следующий день, иногда впадая в короткое забытье сна, я ждала, что придут охранники и уволокут меня прочь. Но охранник появился лишь вечером — тот самый, который провожал меня к дому Аттилы накануне. Вместе с девочкой-гуннкой мы пересекли двор, на котором сегодня не было никого, кроме нескольких охранников и мертвых голов — как страшных стражей, застывших у входа в дом Аттилы. Я внимательно разглядывала лицо девочки, ища на нем хоть какие-нибудь намеки на мою неминуемую гибель. Но либо она ничего не знала, либо ей очень хорошо удавалось это скрывать.
Аттилы еще не было. Мы присоединились к другим слугам, которые тихо переговаривались, сидя за длинным столом. Когда одна из старших женщин передала мне деревянный поднос, я вздохнула с облегчением, думая, что если меня призвали, чтобы подать Аттиле еду, то Эдеко ничего не сказал ему о нашем разговоре. Но позже мне пришло в голову, что все это может оказаться уловкой. Судя по тому, что я слышала об Аттиле, это как раз в его духе: дождаться, пока я принесу ему поднос с мясом, и лишь тогда убить.
Аттила вышел из спальни. Я отставила поднос в сторону, присоединившись к остальным в поклоне. Бросив украдкой взгляд на Аттилу, я пыталась обнаружить какие-нибудь признаки его недавнего разговора с Эдеко. Но он лишь вскользь посмотрел на меня.
Тем временем начали собираться гости. Сегодня пришли только сыновья Аттилы и восемь или девять военачальников, среди которых был и Эдеко. Я поднесла Аттиле вина и даже немного расслабилась, увидев, что он отпил его. Он снова передал чашу по кругу и, когда она вернулась к нему, тихо сказал несколько слов. Я ничего не смогла расслышать. Гости молчаливо кивнули в ответ. Эдеко тоже кивнул, но продолжал держать глаза опущенными, будто не в силах заставить себя взглянуть на хозяина. Я подала Аттиле поднос с его ужином. На этот раз рядом с тарелкой мяса стояла еще одна, с финиками, которую одна из старших женщин добавила в последнюю минуту. Когда Аттила снова схватил меня за запястье, как в прошлый раз, я опять испугалась и вскрикнула. Все в комнате затаили дыхание, но когда он меня отпустил и захохотал, гости тут же подхватили его смех. После этого вечер пошел спокойно, и я решила, что мне не угрожает опасность. Наверное, Эдеко решил, что его тоже сочтут мятежником, как и меня, если он признается, что я так долго подстрекаю к измене.
Все лето и зиму, кроме тех случаев, когда Аттила уезжал из города, я прислуживала вождю гуннов за ужином. Прислушиваясь к его речам, которые он произносил каждый раз перед едой, и к разговорам женщин, я начала неплохо понимать их язык. Да и женщины стали принимать меня как свою, такую же служанку, что было для меня большой удачей, так как Эдеко больше не приходил, чтобы побеседовать со мной. Однажды я попросила девочку, которая стала сопровождать меня в комнату с купальней вместо Эдеко, сказать ему, что я хочу с ним кое-то обсудить. Но когда мы с ней встретились в следующий раз, она передала его слова: ему не о чем со мной говорить, и я не должна больше отправлять к нему посыльных. В те редкие случаи, когда наши глаза встречались в присутствии Аттилы, Эдеко быстро отводил взгляд в сторону. Аттила же, который делал вид, что ему ни до чего нет дела, но замечал все вокруг себя, как-то даже сказал Эдеко: «Что, друг, вижу, ты не поладил со своей гауткой?» Эдеко кивнул и покраснел, а остальные рассмеялись. Так я поняла, что для того, чтобы освободиться от своих обязанностей, касающихся меня, Эдеко сказал своему хозяину, что мы стали близки, а теперь поссорились. И я почувствовала, как в моем сердце появилась нежность. Мне было понятно, как мучается Эдеко из-за своих противоречивых мыслей и обязанностей.
Что касается Аттилы, то после моего первого выхода к нему в качестве прислужницы он перестал обращать на меня внимание, во всяком случае, не выделял среди остальных. Если не считать того, что меня по-прежнему охраняли, пока я находилась в хижине, моя жизнь ничем не отличалась от жизни слуг. Мы все были рабами Аттилы и влачили свои дни в страхе вызвать его гнев, который, как я узнала позже, вспыхивал довольно легко.
Чаще всего Аттила гневался на своих сыновей. Эрнак был единственным исключением. Эллак, самый старший, уже почти мужчина, чаще всего вызывал отцовское недовольство, потому что постоянно забывал о главном требовании: беспрекословном подчинении. Например, однажды Аттила, заметив, что Эллак не съел одно из своих яств, велел передать его Эрнаку.
— Но, отец, я собирался съесть его сам, — возразил Эллак и был неправ.
Аттила, совершенно спокойный мгновение назад, вскочил со своего места, на ходу сбросив поднос на пол, и так сильно ударил Эллака, что тот упал навзничь, сбив ногами стол. Вождь закричал, повелевая сыну встать, но тот лишь лежал и стонал, прикрываясь руками. Тогда Аттила, лицо которого стало одного цвета с накидкой на ложе, подошел к упавшему Эллаку и несколько раз пнул его в лицо, грудь, спину и пах. Он бил так сильно, что я опасалась, не умрет ли молодой гунн. Выплеснув ярость, Аттила вернулся на свое место.
— Эллак, — мягко сказал он. — Теперь передай свою тарелку брату.
Эллак окровавленными пальцами нашел свою тарелку, упавшую на пол и залитую его собственной кровью, подполз к Эрнаку и протянул ее брату дрожащей рукой. Эрнак принял ее, рассмотрел внимательно, а затем с ухмылкой, которая делала его похожим на отца, размазал содержимое тарелки по лицу Эллака. Аттила, смеявшийся очень редко, разразился настоящим хохотом, а гости, затаившие дыхание, пока это все происходило, быстро к нему присоединились. Позже, когда я вместе с остальными убирала беспорядок, то нашла на полу несколько зубов Эллака.
Аттила часто раздавал подзатыльники своим сыновьям, правда, никого он не бил с такой яростью, как Элла-ка. Причиной гнева могло стать что угодно, начиная с того, что сыновья медленно ели, заканчивая тем, что смели говорить без очереди. Но хуже всего было то, что никто никогда не знал о приближении бури. Аттила во время ужина чаще всего казался очень тихим и молчаливым. Он спокойно ел мясо и финики — единственную пищу, к которой прикасался, — и слушал других, не проявляя ни к ним, ни к тому, что они рассказывают, ни малейшего интереса. Поскольку невозможно было определить, когда он начинает сердиться, мальчики часто позволяли себе лишнее. Иногда Аттила делал вид, что не обратил на проступок внимания; вернее, это выглядело так, словно ему не было никакого дела. Но чаще всего реакция следовала моментально. Молодой Эрнак, осклабляясь улыбкой слабоумного, при подобных наказаниях всегда оставался в выигрыше, потому что чаще всего Аттила, выместив свое раздражение на том, кто его вызвал, жестом манил Эрнака к себе и гладил по щеке, будто он не человек, а какой-то домашний зверек.
Однажды во время ужина, на который были приглашены жены Аттилы, Онегиз, один из приближенных вождя, вошел в комнату, таща за загривки двоих гуннов. Увидев их, Аттила вскочил, как всегда, не обращая внимания на свой поднос, и стал страшно кричать. Оказалось, что эти двое сбежали из армии во время похода, и их только что поймали. Поднялась суматоха. Пока Аттила орал, беглецы лихорадочно пытались оправдать свое бегство. И вдруг Херека, одна из жен Аттилы и мать Эллака, бросилась вперед и встала перед двумя провинившимися гуннами, закрыв их собой и в отчаянии раскинув руки. Один из этих мужчин оказался ее дядей, другой — братом. Аттила, никогда не расстававшийся с мечом, оттолкнул Хереку с дороги и одним ударом обезглавил обоих дезертиров. В зале все застыло в мертвой тишине. Послышался лишь стук падающих тел и катящихся голов. Потом Аттила повернулся к Хереке. Он все еще держал в руках окровавленный меч, оскалившись так, что можно было пересчитать зубы. Херека догадалась, что ее ждет, и пала ниц, покрывая ноги Аттилы поцелуями. Я слышала звуки этих лобзаний от своего дальнего стола, возле которого стояла, прижав кулаки к губам, чтобы не крикнуть. Все, за исключением Эрнака, спрятавшего лицо в ладонях, теперь смотрели на клинок, подрагивающий в такт биению сердца своего хозяина, и капли крови, стекавшие с него на голову Хереки. Потом Аттила, явно испытав отвращение при виде женщины у своих ног, принял решение, как ни странно, в ее пользу. Меч опустился, и Аттила выразил свое недовольство, просто попинав жену ногами, в то время как она между вскриками и стонами боли возносила хвалу и благодарение великому мужу. Удовлетворившись, Аттила уселся на ложе и велел снова подать ему еды. Этот приказ стал знаком для гостей вернуться к трапезе и разговорам. И так, несмотря на мертвые тела, отрубленные головы, лужи вытекшей и все еще струящейся крови и Хереку, лежащую посреди всего этого, ужин продолжился.
Был еще случай, когда на ужин привели гунна, обвиняемого в том, что он приласкал одну из жен Аттилы. На этот раз Аттила не спешил вставать со своего места. Он даже неторопливо поставил поднос на пол. Тихим голосом он велел провинившемуся вытянуть вперед руку, которой тот прикасался к его жене. Лицо Аттилы, когда он смотрел на руку, не выражало ничего, кроме удивления. Я думала, что он рассмеется, как в других случаях, когда я ожидала от него более суровой реакции, но он неожиданно взмахнул мечом. В следующее мгновение я увидела в воздухе отрубленную руку, которая упала на один из столов, прямо в тарелку, из которой ел Скотта, приближенный Аттилы. Пока Аттила снова устраивался на своем ложе, несчастный с криками выбежал из комнаты, придерживая изуродованный обрубок. Скотта смотрел на руку в своей тарелке безумными глазами, будто никогда в жизни не видал ничего подобного. Аттила же, глянув на него, улыбнулся, и Скотта поспешил принять соответствующее выражение лица и, щелкнув пальцами, потребовал принести другую тарелку. Но как только все принялись снова есть и разговаривать, Аттила вновь вскочил и пригрозил Скотте изуродовать и его, если тот немедленно не уберет руку отступника с глаз долой.
К весне я уже так хорошо понимала язык гуннов, что смогла разобрать высказывания Аттилы, когда тот собирался снова выступить с войском. На побережье Черного моря жило племя гуннов, которое не признавало владычества Аттилы. Вожди этого племени уже некоторое время получали дары от Восточной империи, желавшей купить их лояльность. Один из этих вождей, Куридах, не ладил со всеми остальными. Он прислал к Аттиле посыльного с предложением: Куридах присягнет на верность великому Аттиле, если тот уничтожит всех остальных вождей его племени. Посоветовавшись со своими предсказателями, Аттила согласился. Поэтому когда в течение нескольких вечеров за мной никто не приходил, чтобы отвести в дом Аттилы, я поняла, что тот выступил в поход.
Аттила отсутствовал всего лишь двадцать дней, но этого хватило, чтобы я снова ощутила себя заключенной. Я была счастлива, когда мое уединение закончилось. На этот раз, в отличие от возвращения Аттилы после набега на римские территории, не устраивалось никаких празднеств, и я с нетерпением стала ожидать новостей о том, что поход обернулся бедой. Но дело оказалось не в этом. В день возращения Аттилы никто не говорил о последнем походе, однако на следующий вечер Онегиз вошел в зал в сопровождении посланца, который объявил, что Куридах выражает благодарность Аттиле за то, что он истребил других вождей и вернул мир их племени. Посол также пообещал, что Куридах не преминет выполнить свою часть договора.
Аттила отставил в сторону поднос и поднялся. Он долго рассматривал посланца перед тем, как заговорить.
— Если Куридах так благодарен, то почему не явился сам — лично выразить признательность Аттиле?
Вопрос прозвучал очень мягко, но я заметила, как пальцы Аттилы сжимают рукоять меча, и затаила дыхание, обходя гостей с кувшином вина. Посланец же низко поклонился и ответил:
— Человеку трудно смотреть на бога, как трудно смотреть на огненный венец солнца. Как может смертный взглянуть на величайшего из богов и не пострадать?
То ли этот ответ был частью послания Куридаха, то ли посол придумал его сам, чтобы спасти свою шкуру, мне сложно сказать.
Главное, что Аттиле понравились его слова. Он довольно улыбнулся и кивнул в ответ. Потом его черные глаза метнулись в сторону Эллака. Аттила отложил меч, чтобы подойти и встать позади старшего сына. Взяв его за плечи, Аттила сказал:
— Передай своему господину, что из своей Любви к нему я решил оказать еще большее покровительство. Этот славный юноша — Эллак, мой старший сын. Он поедет с тобой. Онегиз будет сопровождать Эллака, чтобы помочь ему занять свое место, рядом с Куридахом. Эллак подсобит Куридаху в управлении вашим племенем, и тогда мир в ваших землях воцарится надолго.
По выражению ужаса на лице Эллака и хитрым взглядам, которыми обменялись Аттила и Онегиз, я поняла, что этот щедрый дар был не такой уж радостью как для Эллака, так и для самого Куридаха. И когда на следующий день я не увидела ни Эллака, ни Онегиза, я поняла, что Аттила не стал откладывать исполнение своих планов.
И снова сменились времена года, а я не получала никаких новостей, за исключением того, что Аэций прислал Аттиле новое письмо. Аттила теперь все чаще ужинал в окружении своих военачальников, и большую часть времени они шептались. Меня не покидало ощущение непривычности того, что я день за днем вижу Эдеко и не могу обменяться с ним ни единым словом. Казалось, теперь он меня вовсе не замечал, и я пришла к мысли, что он забыл и обо мне, и о тех чувствах, которые я когда-то у него вызывала. Даже Аттила дал мне некоторое послабление, и хотя меня по-прежнему охраняли в хижине, одна из женщин сказала, что я могу сама приходить во дворец по вечерам. И вот каждый вечер я теперь передвигалась по городу без провожатых, наслаждаясь временной свободой. Я надеялась случайно встретиться с Эдеко и все время подыскивала те несколько слов, которые успею сказать, прежде чем он уйдет. Меня продолжало тянуть к своему народу, особенно к моей бесценной дочери, хотя теперь я понимала, что желание увидеть ее уже неисполнимо. Моя жизнь пройдет в Паннонии. И если я раньше искренне верила, что мне удастся подобраться к Аттиле, зарезать его и сбежать из этого страшного города, то теперь я об этом даже не помышляла. А если и вспоминала о своих планах, то только для того, чтобы посмеяться над ними, — так люди смеются над своими детскими проделками.
Однажды Эдеко не пришел на ужин. Военачальники Аттилы порой отсутствовали на трапезах, поэтому я не обратила на это особого внимания. Но на следующем ужине я заметила, что не было и Ореста, римского прислужника Аттилы. И когда минуло еще несколько вечеров, а эти двое так и не появились, я стала подозревать, что Аттила отправил их с заданием, и, скорее всего, в Восточную империю. Я однажды слышала, как Аттила говорил кому-то из своих людей, что Восточная империя, хоть и платит подати исправно и в срок, до сих пор не вернула всех беженцев-гуннов, как он требовал, и не освободила обещанные по договору земли южнее Дуная. Я решила, что Орест и Эдеко как раз и отправились решать эти вопросы. Мне отчаянно не хватало компании Эдеко. Я не имела ни малейшего представления о том, как далеко находится Константинополь, лишь подозревала, что очень не близко, и не ждала скорого возвращения Эдеко.
Однажды летом ко мне пришла женщина, чтобы сказать, что какое-то время моего присутствия в доме Аттилы не потребуется. Заметив мое беспокойство, она рассмеялась и добавила, что Аттила просто отправился в соседнее селение на востоке, чтобы взять себе еще одну жену — Эскам, которая, по предсказанию его прорицателей, должна была принести ему множество сыновей. Поэтому когда пять дней спустя я услышала стук копыт лошади, мчащейся во весь опор, то решила, что Аттила с невестой уже вернулись. Все слуги бросились готовиться к приему хозяина, за мной приехал охранник, чтобы передать приказ немедленно явиться ко двору. Я обрадовалась этому, потому что даже пять дней одиночества были для меня невыносимы. Я вскочила, торопливо причесалась и отодвинула завесу. Перед моими глазами оказался Эдеко. Он спешивался. Я уронила расческу и отступила в хижину.
У Эдеко сбилось дыхание, словно он долго ехал, но он улыбался и смотрел на меня с выражением какого-то удовольствия. Он наклонился, чтобы поднять расческу, и передал ее мне.
— Я вернулся, — сказал он.
— Да, я вижу, — тихо ответила я.
— Хочешь знать, где я был и что делал?
Я помолчала в нерешительности, не зная, что ответить, но его улыбка показалась мне искренней, и я сказала:
— Я думаю, что ты был в Константинополе и вел переговоры от имени Аттилы.
Он направил на меня указательный палец.
— Ты — умная женщина. Да, именно так. И пока я там был, произошло нечто поистине удивительное. Хочешь, я расскажу тебе об этом?
— Прошу тебя, — взмолилась я, стараясь скрыть радость.
Его взгляд упал на мой кувшин с вином. Я быстро села и похлопала по месту напротив меня. Эдеко тоже опустился наземь и сделал большой глоток из моего кувшина.
— Итак, — сказал он, вытирая рукавом рот, — дай подумать, с чего бы начать. Я отправился в Константинополь с сообщением для императора Феодосия. Со мной поехал Орест, он знает их язык. После того, как мы передали сообщение Феодосию, один знатный римский вельможа, Бигила, знавший мой язык, как и многие другие наречия, отозвал меня в сторону. И я, оставив Ореста развлекаться в императорском дворце, пошел с Бигилой во дворец Хризафия. Это еще одна знатная римская особа, евнух, он в большом фаворе у Феодосия. Дворец этого евнуха поистине великолепен и полон роскоши. Я не ожидал, что подчиненные Феодосия могут обладать дворцами, сравнимыми с жилищами их императоров, и не сдержал удивленного восклицания. Взгляды, которыми обменялись Бигила и Хризафий, убедили меня в том, что мое удивление они истолковали как знак, на который надеялись.
— Какой знак? — удивленно переспросила я.
— Знак того, что я приму у них дары.
— Так они поднесли их тебе?
— Да. Подожди, дай обо всем рассказать по порядку. Они пообещали, что если я убью Аттилу, то смогу вернуться в Константинополь вместе со своими сыновьями, чтобы жить во дворце, подобном этому, и что мои сыновья станут знатными. Так что, как сама понимаешь, твое видение не было предзнаменованием будущего моих сыновей. Оно просто предрекало взятку, которую мне в скором времени могли предложить. Ты, наверное, все напутала.
— Ах, да, я и сама часто думала, правильно ли я истолковала его значение, — отозвалась я, — Что ты ответил этим римлянам, Бигиле и Хризафию?
— Я сказал, что мне понадобятся пятьдесят мер золота, чтобы заплатить людям, которые помогут совершить задуманное.
Я наклонилась к нему и заглянула в ярко-голубые глаза гаута.
— Что же было дальше? — спросила я.
— Хризафий встал с кресла, будто собирался прямо сейчас идти за золотом. Но я сказал ему, что Орест и так уже что-то заподозрил, и если я сейчас вернусь с мешком золота, он все поймет. Я уверил их в том, что Оресту нельзя доверять, его необходимо держать в неведении относительно заговора. И мы приступили к составлению плана. Я решил, что Бигиле следует вернуться со мной в город Аттилы, якобы для перевода ответа Аттилы на письмо, которое готовил ему Феодосий, а на самом деле для того, чтобы переговорить с людьми, которых я найду для осуществления задуманного. А потом я отправлю Бигилу назад с указаниями о том, куда и как они должны будут доставить золото.
Хризафий остался чрезвычайно доволен, хотя по Бигиле было видно, что он ничуть не желает ехать в город Аттилы. Тем не менее, он согласился, и, когда мы встретились на следующий день, Хризафий сказал, что он разговаривал с Феодосием и что император предложил взять с собой Максимуса. Это тоже знатный вельможа, которого знает Аттила, и он отправится с нами, чтобы передать письмо. Этот Максимус и его советник, который тоже должен был поехать с нами, ничего не знали о нашем заговоре.
В пути я вел дальнейшие переговоры с Бигилой. Однажды я подбил его прокрасться к Максимусу, пока тот спал, и выкрасть письмо императора. Оно не было запечатано, и Бигила смог мне его прочитать. К утру он вернул его на место так, что никто об этом не догадался.
Достигнув Паннонии, мы с Орестом оставили римлян в равнине, а сами поехали сюда. Тут мы узнали, что Аттила отправился за новой невестой, и тут же поехали вслед за ним, чтобы известить о прибытии римлян. Сначала он гневался. В письме к Феодосию он ясно высказал требование, чтобы в Паннонию присылали только послов высшего ранга, а Максимус не из их числа. Но когда мы поведали Аттиле, что с римской делегацией прибыл Бигила и что он замыслил заговор и действует от имени Феодосия, его это заинтересовало и весьма развлекло. Он, казалось, даже обрадовался. — Эдеко в сомнении замолчал.
Я сделала глубокий вдох.
— А почему это обрадовало Аттилу? — спросила я. — Это должно было разгневать его еще сильнее.
— Что ты, Ильдико! Это порадовало его по нескольким причинам. Странно, что ты этого еще не поняла. Во-первых, это дает ему новый рычаг управления Феодосием. Сейчас он волен требовать увеличения подати. А еще Бигилу и Хризафия можно заставить заплатить выкупы если, конечно, их оставят в живых. И не забывай, что А г тила очень подозрителен. Он знает, что кто-нибудь из его людей обязательно окажется втянут в заговор против него. Множество подданных Аттилы уже пыталось совершить покушение на вождя. Этот случай дал возможность мне и Оресту доказать свою верность Аттиле, потому что преданность доказывать нужно постоянно. И это, Ильдико, ему очень нравится.
«Нет, Эдеко, — подумала я. — Этот случай дал тебе возможность доказать мне  твою верность Аттиле, а го и себе самому».
— И в результате, полагаю, тебя не обойдут милостями, — заметила я.
Эдеко засветился от счастья.
— Так и есть. Во время пути мы остановились в Сардике, где Максимус был кое с кем знаком. Они разместили нас на ночлег и устроили праздник в нашу честь. Лилось много хорошего вина и красивых речей. Орест пил за Аттилу, потом римляне пили за Феодосия. Только Бигила, который уже опьянел, крикнул, что за бога, а имен но гак переводится имя Феодосий, нельзя пить так же, как за простого человека. Под последним он подразумевал Аттилу. Тогда Орест обнажил меч, и я сделал то же самое. Бигила прекрасно понимал, что мы собираемся сделать. Римляне, боясь, что мы зарежем Бигилу на месте, предложили нам жемчуга и шелк в обмен на его жизнь.
Эдеко полез в кожаный мешочек, висевший на его шее, и вытянул руку рядом с горящей лампой. На его ладони мерцало пять диковинных камней, четыре белых и один черный, и они выглядели еще удивительнее на фоне испещренной шрамами руки.
— Знаешь, откуда эти камни, Ильдико?
Я покачала головой.
— С самого дна моря. Они очень дороги и редки. Это жемчуг.
Я взяла черную жемчужину и стала ее рассматривать, остальные Эдеко убрал обратно.
— Я отдам их, чтобы мастер вставил в золотой браслет. Черная — самая редкая. Можешь оставить ее себе.
Я глянула на Эдеко, пытаясь понять, почему он решил сделать мне подарок сейчас, ведь при последнем нашем разговоре он грозил мне смертью. Эдеко ответил на мой взгляд решительно, не отводя глаз, и я внезапно поняла, что эта жемчужина вовсе не была подарком. Мне следовало заплатить за нее негласной клятвой никогда больше не говорить с Эдеко об Аттиле, во всяком случае, не говорить искренне. Я склонила голову и поблагодарила его за подарок теми словами на наречии гуннов, которым он сам меня научил.
Эдеко улыбнулся и расслабился.
— Рассказав Аттиле о заговоре, мы сообщили, что убедили Бигилу прочитать письмо Феодосия и узнали, о чем шла в нем речь. — Эдеко рассмеялся. — Видела бы ты, как радовался Аттила, слушая рассказ о моем хитром розыгрыше бедняги Бигилы. Аттила велел нам возвращаться к римлянам и передать, что нет нужды встречаться, раз уж он знает, о чем написал Феодосий. Мы с трудом сдерживали смех, наблюдая, как вытягиваются лица у Бигилы и его людей. Бигила никак не мог поверить, что мы предали его. А лицо Максимуса! Ха! Это было что-то! Он-то сразу все понял! И пока Бигила и Максимус обменивались многозначительными взглядами, мы сказали, что они могут переночевать на равнине, но к утру должны уйти. А потом оставили их ссориться между собой и решать, какие подношения помогут им вернуть внимание Аттилы. Утром мы отправили к ним Скотту со словами о том, что пора уходить. Как мы и надеялись, они стали обещать еще золота, шелков и жемчужин, лишь бы Аттила их выслушал. Скотта, получивший от нас соответствующий приказ, сначала уехал, подождал некоторое время, но потом вернулся, чтобы сказать, что ходатайствовал за них, и Аттила согласился встретиться после того, как женится на Эскам и вернется в свой город. Женится он завтра. Сегодня вечером я должен возвратиться к Аттиле, чтобы присутствовать на свадьбе. А потом мы приедем в город все вместе, Аттила, Эскам и римляне.
— Что Аттила сделает с Бигилой? — спросила я.
Эдеко пожал плечами.
— Об этом знает только Аттила. А ты присматривайся и прислушивайся ко всему, когда придешь прислуживать, и увидишь, как великий человек обращает в свою пользу даже самые неблагоприятные ситуации.
— Я уже это вижу, — сказала я, глядя Эдеко в глаза.
Он принял мой комплимент со скромной улыбкой.
— Мне пора, — тихо произнес Эдеко, продолжая смотреть на меня и не двигаясь. Потом он взял меня за руку, на ладони которой все еще лежала жемчужина, и сказал: — Я часто о тебе думал, там, вдали, и понял, что, когда женщина остается в одиночестве, без спутника и без свободы, воображение может стать ее врагом. Это я виноват в тех изменнических мыслях, которые когда-то пришли тебе в голову. Я должен был раньше уговорить Аттилу взять тебя на услужение. Увидев тебя в его доме, усердно трудящуюся и так хорошо ладящую с гуннками, я понял, что ты снова стала самой собой, а не той бедной одинокой женщиной, которая пришла в город Аттилы, чтобы принести богу подарок. Я возвращаю тебе свое доверие.
— Ты мудрый человек, — прошептала я.
И так, благодаря этой лжи, наша дружба была восстановлена.

11

Возвращение Аттилы с Эскам сопровождалось таким же празднованием, как и его приезд из Восточной империи. Девочки пели и разбрасывали цветы. Женщины с покрытыми головами пели вместе с девочками. Мужчины, не участвовавшие в процессии, пали ниц. Я же на этот раз стояла в самой гуще толпы и могла поднять голову и посмотреть на Аттилу и его свиту, когда он проезжал мимо. Я обратила внимание на то, что Эскам была совсем девочкой, похоже, даже младше моей знакомой маленькой гуннки. Она ехала позади Аттилы с низко опущенной головой, лицо почти полностью закрывали длинные черные локоны. Среди свиты, следовавшей позади Аттилы, я заметила Онегиза и решила, что он вернулся после выполнения своей миссии. Значит, Эллак уже занял место рядом с Куридахом.
Слуги должны были входить в дом сразу после великого вождя, если только они не ожидали его присутствия внутри, поэтому я вскочила и заторопилась сквозь толпу, как только увидела, что Аттила переступает порог. Но на этот пир пригласили так много гостей, что к тому моменту, когда я добралась до входа в дом, там уже собралась толпа.
— Как тебе новая жена Аттилы? — раздался позади меня голос, пока я ожидала своей очереди, чтобы войти. Я вздрогнула от испуга, поскольку не ожидала, что Эдеко заговорит со мной так просто, на людях, окруженный другими военачальниками.
— Она слишком молода, чтобы оценить свое новое положение, — ответила я шепотом, не поворачивая головы.
— Может, ты ей завидуешь? — спросил Эдеко.
Тогда я не выдержала и обернулась, чтобы посмотреть на него.
— Чему? Тому, что она выходит замуж за Аттилу?
— Нет, тому, что она молода.
Я снова отвернулась.
— Да, тут ты прав. Моя молодость уже позади. Если я ничего не путаю, мне только что исполнилось двадцать три года.
Эдеко придвинулся так близко, что я ощущала его дыхание на своем ухе.
— Почему ты не сказала мне об этом? Я бы принес тебе подарок.
— Ты и так принес.
— Одну жемчужину? — проворчал он. — Это не подарок. Я заберу ее сегодня, велю оправить в золото и прикрепить к цепочке, которую ты будешь носить на шее.
— Осторожно, — предупредила я, потому что мы подошли ко входу, и я уже видела скрещенные ноги Аттилы, сидящего на своем ложе. Но Эдеко лишь рассмеялся.
— Доверие ко мне теперь крепче, чем когда бы то ни было, — прошептал он.
Я улыбнулась. Так долго я думала о себе как о служанке, что забыла: я — дочь короля. Но в тот момент, когда я собиралась переступить порог и войти, кто-то проскочил вперед, оттолкнув меня в сторону и почти сбив с ног. К своему удивлению, я узнала в этом человеке Эллака.
— Он упал с коня и сломал запястье, — прошептал Эдеко. — Онегизу пришлось привезти его назад. — И он снова засмеялся.
Смелость Эдеко подняла мне настроение, и я поймала себя на том, что напеваю, разнося и накрывая столы вместе с другими слугами. Вошли римляне, и, когда каждый из них падал перед Аттилой на пол, вождь гуннов приветствовал его по имени. Я слышала, как он назвал Максимуса и несколько других имен, мне не знакомых, но имени Бигилы произнесено не было. И мне представилось, что Бигила сидит где-то, скованный цепью, скорее всего, за пределами города. После короткого приветствия римлянам и представления Эскам Аттила кивнул, дав охранникам знак привести Зерко. Позже, когда гном надоел гостям, Аттила кивнул снова, и Зерко быстро вытолкали прочь. И снова кивок Аттилы, и три его сына встали и запели уже знакомую мне песнь хвалы вождю гуннов. Но в отличие от куплетов девушек и женщин, в которых те сравнивали Аттилу с солнцем, луной и звездами, в песне сыновей звучали слова о его битвах и победах.
Меня удивило, что мальчики, так редко исполнявшие песни, оказывается, умели их сочинять. Сыновья Аттилы стали петь о нападении на Римскую империю, том, как во время него погибло много римлян. И тут я поняла, зачем они поют. Римляне попались на эту уловку. Некоторые из них не выдержали и заплакали в открытую, а Аттила сидел неподвижно и смотрел прямо перед собой. Уголки его губ чуть заметно подрагивали. Глядя на него, я ощутила прилив ненависти, и мое хорошее настроение тут же улетучилось.

* * *

— Вот этого я совсем не ожидала! — воскликнула я, когда позже Эдеко пришел ко мне в хижину с подносом еды. Я быстро вскочила, чтобы забрать у него свой ужин.
— Считай, что я — твой личный слуга, — пробурчал он.
Я поставила поднос рядом с лампой и оглянулась на Эдеко. К моему величайшему изумлению, он выглядел совершенно серьезно. Я заставила себя рассмеяться.
— Тогда я приказываю тебе присесть и разделить со мной вино, — сказала я.
Эдеко сел, но продолжал смотреть на меня внимательно и грустно. Я не понимала этого мужчину. Мне вспомнилась жемчужина, которую он мне подарил, и клятва, которую я дала себе, принимая это морское сокровище.
— А где Бигила?
Эдеко вздохнул, отломил кусочек от хлеба, лежащего на подносе, покрутил в пальцах и положил на место.
— Вчера вечером, после разговора с тобой, я вернулся в лагерь Аттилы. Он велел мне отправляться к римлянам и привести их к нему. Мне пришлось разбудить послов. Потом я стоял возле шатра Аттилы, когда он разговаривал с ними о письме Феодосия. Аттила ни слова не сказал о заговоре, а когда они выходили, я сделал то, что мне было приказано: отвел Бигилу в сторону и велел возвращаться в Константинополь за пятьюдесятью мерами золота. Так что, отвечая на твой вопрос, я могу сказать, что Бигила сейчас находится где-то между городом Аттилы и Восточной империей.
Эдеко наблюдал, как я ела. Решив, что он, должно быть, голоден, я протянула тарелку ему, но Эдеко лишь покачал головой.
— А кто были все эти римляне? — спросила я. — Их оказалось гораздо больше, чем ты говорил.
Эдеко еще раз вздохнул, но так, будто его уже не интересовала римская интрига. Потом он встал, взял одну из шкур за моей спиной и расстелил ее. Когда Эдеко прилег, опершись на согнутую в локте руку, я решила, что он либо болен, либо устал.
— Кое-кто из этих людей приехал из Западной империи, чтобы обсудить с Аттилой свои дела. Судя по всему, они не ожидали встретить здесь соотечественников, и когда увидели друг друга, то не удержались от расспросов. Мы разместили их всех в одном из домов внутри двора Онегиза. Этот дом окружен нашими людьми, и мы уверены, что сможем узнать много полезного.
Я внимательно рассматривала лицо Эдеко — мне показалось, что он сказал мне гораздо больше, чем хотел.
— А что за дело было у римлян из Западной империи к Аттиле? — спросила я дрожащим голосом.
Эдеко посмотрел на меня.
— Не знаю. Аттила еще не встречался с ними с глазу на глаз. — Потом он прикусил губу и посмотрел на руку, которую развернул ладонью вверх, так, что я увидела шрам от ожога. — И это еще не все, Ильдико. Здесь есть и гауты. Они прибыли, пока Аттилы не было в городе.
Я медленно положила обратно кусок мяса, который собиралась положить в рот.
— Гауты?
— Вернее, франки, как твой Си гурд.
— Но зачем?..
— И опять же: не знаю. Сомневаюсь, что Аттила будет с ними встречаться, пока здесь римляне.
Я замерла и молча смотрела на Эдеко. Он взял меня за руку, но я не шелохнулась.
— Чуть не забыл, — сухо сказал он. — Я пришел за жемчужиной.
Я и сама забыла о жемчуге. Поднявшись, я отправилась за ней к старой деревянной миске, которая напоминала мне о Гуторме. Когда я вернулась к лампе, Эдеко уже собрался уходить.

* * *

Все эти несколько дней Эдеко казался таким откровенным, что мне пришлось напомнить себе о том, как он хитер и коварен. Где-то глубоко под его изменившимся отношением ко мне наверняка скрывался некий замысел, похожий на тот, с помощью которого он так ловко провел Бигилу. Я находила в себе силы быть осторожной только потому, что так велел мне разум. В сердце я по-прежнему верила, что Эдеко не причинит мне вреда. Но даже если бы я этому и не верила, то все равно была бы благодарна ему за то, что он не оставлял меня одну. Теперь, когда я окончательно смирилась с тем, что проживу остаток своей жизни в городе Аттилы, поддержка Эдеко казалась мне особенно важной. Чего больше могла я желать, обретя друга, который заботился обо мне и приносил новости об окружающем мире, чтобы занять мой разум в томительные часы бездействия?
От Эдеко я узнала, что римляне из Западной империи прибыли к Аттиле от императора Валентина, для подписания мирного договора. Это заставило меня задуматься о том, по какой причине они могли заподозрить Аттилу в дурных намерениях. Но когда я обмолвилась об этом Эдеко, тот просто сказал, что все вожди и императоры стараются получить выгоду, уплачивая дань человеку, который вскоре будет править миром. Когда римляне уехали, на ужин к Аттиле трижды приглашали франков, но, как я и надеялась, среди них не оказалось никого, кто был бы мне знаком и мог узнать меня. Что же касается меча, то я пришла к выводу: если даже его и опознают как меч Сигурда, то сочтут разумным не спрашивать Аттилу о самой дорогой для него вещи. Эдеко поведал мне, что предводителя этих франков потеснил родной брат, предъявив права на трон, и он пришел сюда, к Аттиле, с просьбой принять его сторону в этом споре. Тогда я вспомнила, как Сигурд рассказывал, что один из его кузенов был особо расположен к Аттиле. Сначала я забеспокоилась, потому что если в стане франков случился раскол, грозящий войной, то мои братья обязательно выступят на стороне второго кузена, а значит, против Аттилы. Но Эдеко, ничем не намекнувший на то, что понимает причину моего беспокойства, убедил меня в следующем: свое обещание поддержать ущемленного в правах франка Аттила не намеревался выполнять. Франки, пожаловавшие в Паннонию, были слишком маленьким племенем, чтобы представлять для него интерес. Однако для того, чтобы успокоить их, Аттила распорядился выделить послам шатер за пределами города, в знак того, что обсуждение вопроса продолжится.

* * *

Однажды вечером во время ужина в зал вошли охранники, таща за собой двух римлян, мужчину и мальчика. Увидев их, Аттила поднялся и призвал к себе Эдеко. Я отставила в сторону кувшин с вином, чтобы посмотреть, что будет дальше. Аттила похлопал Эдеко по спине.
— Смотри, друг, кто к нам пожаловал, — произнес он. — Ба! Да это же твой сообщник, Бигила! И он привел с собой сына!
— Этот гаут лжет! — завопил Бигила. — Я не заключал с ним никаких сделок! Я пришел, чтобы передать тебе золото от имени Феодосия.
Аттила отошел от Эдеко и стал прохаживаться перед Бигилой и его сыном. На лице вождя играла зловещая усмешка, а глаза хитро поблескивали.
— Скажи нам правду, Бигила, — произнес он почти нежно.
У Бигилы подкосились ноги, и охранникам пришлось согнуться, чтобы не выпустить его из рук.
— Ты и так знаешь правду. Клянусь, — ответил Бигила почти так же нежно.
Тогда Аттила подошел к мальчику. Встав перед ним, он положил руки ему на плечи и улыбнулся. Эта улыбка была очень похожа на ту, с которой он смотрел на Эрнака, но мальчик о чем-то догадался и, задыхаясь, стал озираться, будто ища возможности бежать. Улыбка Аттилы стала еще шире. Его руки скользнули с плеч мальчика к его шее. Какое-то время он просто поглаживал эту шею, потом, коснувшись ее прямо под подбородком, сказал одному из охранников: «Отведите на улицу и проткните мечом вот в этом месте».
Бигила немедленно вскочил и, борясь с державшими его охранниками, закричал:
— Нет, оставь его! Если ты хочешь крови, возьми мою!
Аттила склонил голову набок.
— Тогда, Бигила, скажи нам правду, — прошептал он.
Римлянин снова упал на пол и опустил голову. Когда он ее поднял, полный ненависти взгляд был прикован к Эдеко. Тот по-прежнему стоял, вытянувшись в струнку, с каменным лицом, не двигаясь с того самого момента, как Аттила подозвал его к себе. И Бигила во всем признался. За исключением дополнительных деталей, его рассказ ничем не отличался от того, что я слышала от Эдеко. Когда Бигила замолчал, Аттила заложил руки за спину и стал ходить из стороны в сторону.
— То есть ты хочешь сказать, что подумал, будто Эдеко можно купить?
— Да, — прошептал Бигила, — я так подумал.
— Значит, Эдеко дал тебе повод так думать! — вдруг крикнул Аттила.
У меня перехватило дыхание. Эдеко застыл. Бигила чуть заметно улыбнулся, словно увидев в словах Аттилы возможность отомстить. Аттила же тем временем подошел вплотную к Эдеко и прокричал прямо ему в лицо:
— А если он не давал такого повода, то почему ты решил подкупить именно его, а не Ореста или кого-нибудь другого?
Бигила бросил взгляд на своего сына. Постепенно улыбка сползла с лица Бигилы, а голова снова опустилась.
— Орест — римлянин, и сам выбрал себе господина. А Эдеко — гаут, и вынужден тебе служить, чтобы не умереть.
Тогда Аттила, не сводя глаз с лица Эдеко, тихо спросил:
— Эдеко, ты служишь мне по принуждению?
— Нет, господин, — ответил Эдеко таким же тихим голосом.
— Громче! — крикнул Аттила, потом добавил спокойно, усмехаясь: — Так, чтобы слышал наш друг Бигила.
Эдеко поднял глаза и взглянул на Аттилу.
— Нет, господин! — повторил он, — Мою верность нельзя перекупить, потому что она суть проявление моей любви. — Какое-то время после этих слов мужчины смотрели друг другу в глаза. Аттила — пристально, Эдеко — без всякого выражения.
Вдруг взгляд Аттилы метнулся к мечу, лежавшему на его кушетке. Со стороны казалось, будто меч что-то тихо сказал Аттиле, а тот глянул на него с улыбкой и нежностью, которой не вызывал даже его драгоценный Эрнак. Затем Аттила вернулся взглядом к Бигиле.
— Твой сын понимает наш язык? — спросил он. Бигила отрицательно покачал головой. — Тогда скажи ему, я хочу, чтобы он передал Феодосию: верность моих людей не продается. Это знание избавит его в будущем от лишних трат.
Бигила с трудом поднялся на ноги.
— Я сам передам это Феодосию! — воскликнул он.
— Об этом ему скажет твой сын, — жестко ответил Аттила. Затем он обратился к стражникам: — Уберите эту змею с моих глаз и закуйте в цепи.
Бигила стал кричать и биться, он так сильно сопротивлялся, не желая уходить, что охранникам пришлось тащить его волоком. Но его мольбы слышались даже из-за двери.
— Ты. И ты, — сказал Аттила, показывая на Ореста и Элсу, которые тут же встали. — Отведите мальчика к Феодосию. Скажите, что он и евнух должны вернуться еще с пятьюдесятью мерами золота. А потом, если мы сочтем это нужным, то отпустим Бигилу.
Решив, что Аттила позволит им закончить ужин и лишь потом отправит выполнять поручение, Орест и Элса не стали торопиться, но Аттила бросил: «Сейчас же!» — и они кинулись к двери, спотыкаясь и отталкивая друг друга.
Только тогда Аттила вновь повернулся к Эдеко, который все еще стоял навытяжку. В зале было так тихо, что слышались доносящиеся издалека стоны Бигилы. В глазах Аттилы сверкали темные блики злобы. Он крикнул:
— Пошли вон, все!
Потом он скользнул взглядом от Эдеко к тем, кто собрался за длинным столом, и все бросились к выходу.

* * *

Позже, тем же вечером, я спросила Эдеко:
— А что, если бы Бигила солгал Аттиле? Я видела по его лицу — он думал об этом и сказал бы, не будь рядом сына. Он мог бы соврать, что ты согласился принять взятку, но передумал, решив раскрыться Аттиле.
Эдеко выпучил глаза и открыл рот. Потом изумление сменилось возмущением.
— Аттила не поверил бы! — воскликнул он.
Но его настроение испортилось, эта мысль потрясла его не меньше, чем меня. Он отвернулся и долго смотрел на северную стену моей хижины. Я внимательно за ним наблюдала, жалея, что не могу читать его мыслей. Меня так и подмывало подтолкнуть Эдеко еще дальше, к осознанию собственного страха, поскольку после этого ему пришлось бы признать и то, что его связь с Аттилой не настолько крепка, как казалось. Но вдруг на его лице снова появилась полуулыбка, и, сунув руку в кожаный мешочек, он повернулся ко мне. В руке Эдеко я увидела черную жемчужину, вставленную в золотое кольцо, висевшее на цепочке. Я приняла ее и стала рассматривать. Потом надела на шею. Когда гладкий бок камня коснулся моей кожи, я еще раз дала молчаливую клятву оставаться достойной дружбы Эдеко, единственного доступного мне теперь удовольствия.

* * *

Весной Орест и Элса вернулись с сыном Бигилы. Я сама не видела мальчика, потому что Аттилы в то время не было в городе: он со своей армией и Эдеко вышел на равнину, чтобы их встретить. Эдеко рассказал мне обо всем, что там произошло. Для того чтобы загладить вину в серьезном проступке, Феодосии прислал к Аттиле самых знатных своих представителей, с которыми великий вождь уже встречался. Они преподнесли дополнительные пятьдесят мер золота, и взамен Аттила отдал им Бигилу. Евнух лично не пожелал присутствовать на встрече, и для того, чтобы сгладить это неприятное обстоятельство, римляне поднесли Аттиле новые дары.
В этой истории меня больше всего удивила снисходительность и мягкость Аттилы. Я думала, он придет в ярость, узнав, что евнух не присоединился к общей делегации. К тому же все это время я была уверена в том, что он убьет незадачливого заговорщика, может быть даже на глазах сына, и не даст римлянам шанса добраться до Константинополя. Но когда я поведала о своих мыслях Эдеко, тот лишь пожал плечами и рассказал мне еще немного о римских офицерах. Как только дело Бигилы благополучно разрешилось, они стали умолять Аттилу отказаться от земель к югу от Дуная. И вождь снова согласился.
— Значит, будет мир, — сказала я, пo-прежнему сбитая с толку.
— Да, мир, — тихо произнес он. — Мы дали Феодосию все, чего он хотел, а он взамен обещал соблюдать сроки и размеры податей и не лезть в наши дела.
— Все же мне кажется, — произнесла я, — что Аттила отказался от очень большого куша, ведь речь идет о землях, которые, я сама слышала, он называл своими.
— Да, так это и выглядит, — согласился Эдеко, и его взгляд оживился. — И Феодосию это тоже должно показаться странным. И пока император будет размышлять о причинах такого благодушия Аттилы, сам вождь получит полную свободу для действий.
— Для каких действий, Эдеко? — спросила я, боясь ответа.
Наблюдая за тем, как Эдеко кусает губы, будто бы решая, стоит ли ему отвечать, я достала жемчужину и провела ее гладким боком по своим губам. У меня уже появилась привычка постоянно играть с этой безделушкой.
Наконец, Эдеко улыбнулся, и эта улыбка показалась мне хитрой.
— Время — вечная река, Ильдико, — сказал он. — И если человек терпелив, истоки Времени непременно окажутся у его ног.

* * *

Мне не пришлось долго ждать, чтобы с головой окунуться в истоки, о которых говорил Эдеко. Всего через несколько дней после этого разговора во время вечерней трапезы охранники привели к Аттиле двоих римлян. Один из них, говоривший на наречии гуннов, сообщил, что они прибыли из Западной империи; он был переводчиком для своего спутника, знатной особы. Переводчик плохо говорил на языке гуннов, и я слишком далеко стояла от него, чтобы понимать, но до моего слуха донеслось слово «Гонория», несколько раз повторенное за время разговора. После того, как оно было произнесено в последний раз, второй римлянин низко поклонился и вложил какой-то предмет в открытую ладонь Аттилы. Тот тут же сомкнул пальцы, а второй рукой стал теребить бороду. Этот жест говорил о том, что Аттила что-то задумал. Все это время вождь не сводил глаз с посла. Потом начал медленно и сосредоточенно кивать. Затем повернулся к Онегизу и сказал:
— Возьмите этих людей в один из своих домов. Смотри, чтобы их кормили и им было удобно.
Аттила часто приглашал к столу гостей, принесших ему подарки, но то, как он поступил на этот раз, навело меня на мысль, что разговор о Гонории для него очень важен. Ведь он не желал вести его даже в присутствии своих лучших людей, которые были единственными гостями вождя гуннов в тот вечер. Разливая вино, я внимательно посматривала на Аттилу. Долгое время он сидел, крепко сжимая свой подарок и глядя куда-то в сторону своей спальни. Потом внезапно вскинул голову и с удивленным видом обозрел присутствовавших, будто только что осознал, что сидит среди людей, с подносом еды на коленях.
— Можете идти, — прошептал он.
Люди Аттилы, наблюдавшие за ним все это время, бесшумно отодвинули свои тарелки и вышли. Вскоре после этого Аттила распустил и служанок.
Я не находила себе места, ожидая прихода Эдеко. Обычно он являлся ко мне не чаще одного раза в десять дней, но я всегда могла рассчитывать на то, что, если произойдет что-нибудь любопытное, он непременно зайдет с новостями. Услышав приближающийся стук копыт, я села, чтобы не показаться ему встревоженной. Но все равно, когда Эдеко вошел, не выдержала и выпалила:
— Кто такая Гонория, и что за дар она прислала Аттиле?
Улыбка медленно исчезла с лица Эдеко.
— Гонория — сестра Валентина, императора Западной империи, — холодно пояснил он.
Одна из служанок вошла с ужином на подносе, и мы с Эдеко не сводили друг с друга глаз, пока она не удалилась.
— А ее дар? — спросила я. — Что он предрекает?
— Она подарила ему свое кольцо. Но что именно он предрекает, мне, как ты, должно быть, уже заметила, не удалось узнать. — Эдеко покачал головой, будто стараясь отогнать какую-то темную мысль. Потом он сел. — Гонория лишена милости Равенны. Я думаю, что она послала гонца спросить у Аттилы, не захочет ли он принять ее сторону, чтобы вместе выступить против брата.
— Война с Западной империей? — воскликнула я, не в силах совладать с собой. Эдеко бросил на меня раздраженный взгляд. Но мои братья были союзниками Западной империи — если не по собственной воле, то по воле обстоятельств, — и меня не беспокоило, что Эдеко не в настроении отвечать на мои вопросы. — Но этой войны не может быть! — снова воскликнула я. — Аттила и Аэций дружны… да и всегда ладили. Ведь Аэций совсем недавно прислал свиток…
— Не понимаю, зачем ты задаешь мне вопросы, когда и сама знаешь на них ответ! — воскликнул Эдеко, отворачиваясь.
Мысли мои бились так лихорадочно, что я почти не слышала его.
— Аттила знает эту Гонорию?
Эдеко покачал головой.
— Нет, они не знакомы.
— А почему она лишилась покровительства в Равенне?
Эдеко вздохнул. Его взгляд походил на тот, которым усталая мать смотрит на неугомонного ребенка.
— У Гонории был в Равенне дворец, — начал Эдеко нехотя. — Им управлял слуга, Евгений. У брата Гонории, императора Валентина, нет детей, а его жена, говорят, все еще девственница. Так вот, многие высокородные римляне стремились жениться на Гонории и родить императорских наследников. Но Гонория согрешила со своим слугой, Евгением. Когда Валентин узнал о том, что сестра беременна, он приказал убить Евгения. Это произошло совсем недавно. Я не знаю, родила она или еще нет, но главное то, что Гонорию изгнали в Восточную империю. Однако от римлян, пришедших к нам вместе с сыном Бигилы, мы узнали, что ее мать попросила у Феодосия для Гонории разрешения вернуться. Брат, скорее всего, постарается найти Гонории подходящего мужа, и как можно скорее, чтобы она не успела снова попасть в какие-нибудь неприятности. Но раз она уже прислала свое кольцо Аттиле, я думаю, что Валентин опоздал. Теперь ты все знаешь, Ильдико. Знаешь об этом столько же, сколько я сам. — И с этими словами Эдеко поднялся.
— Так скоро, друг мой? — воскликнула я. — Останься и раздели со мной вино… и мой ужин. Я заметила, что ты не успел сегодня поесть.
— Ты используешь меня, Ильдико, — прошептал он, бросив на меня косой взгляд. — Я для тебя всего лишь источник новостей. То ли ты стремишься удовлетворить свое любопытство, то ли замышляешь что-то дурное… Но мне уже все равно.
Я вскочила на ноги.
— Да, это правда. Без тебя я бы жила в темноте, не зная ничего об окружающем мире. Но ты значишь для меня гораздо больше.
— Так ли это, Ильдико? Ты никогда не заботишься обо мне, тебя интересуют лишь дела, усложняющие мою жизнь. Ты скорее спросишь не обо мне, а о том, кто такая Гонория и что на уме у Феодосия.
— Ты же дал мне понять, что рад делиться со мной этими знаниями. Что я должна была подумать?.. У тебя настроений больше, чем военных трофеев на стенах дома Аттилы!
Эдеко продолжил говорить так, будто не слышал меня.
— Было время, когда ты тоже делилась со мной своими знаниями, но… — он замолчал и отвернулся.
Я была изумлена.
— Ты имеешь в виду мое видение о твоем сыне? — тихо спросила я.
— Хватит! — прошептал Эдеко и выскочил вон.

* * *

На следующий день в мою хижину пришла знакомая девочка-гуннка и сказала, что этим вечером мне не надо быть на службе.
— Что? Неужели они уже выступили в поход? — воскликнула я, не подумав.
— Они ушли, — ответила девочка, и ее черные глаза метнулись в сторону стража, маячившего за дверным проемом.

* * *

В ту ночь я совсем не спала. И в следующую тоже. Я все время думала о том, в какой опасности скоро окажутся мои братья. Снова и снова убеждала себя, что Аттила не мог так быстро подготовиться к войне, но не могла совладать с собой и бессильно металась из угла в угол, грызя ногти, при первой мысли, что он все-таки способен это сделать. На третью ночь, когда я настолько устала, что уже ни на чем не могла сосредоточиться, я выпила много вина, надеясь, наконец, уснуть. Наконец, почувствовала, как вино одолевает мой разум… и мне приснился сон, в котором на меня смотрел мужчина, стоявший у входа в мою хижину.
Его силуэт четко прорисовывался в лунном свете, струившемся сквозь отогнутую завесу. Я уже задула свою лампу, и лица его видеть не могла.
— Будет война, — сказал он.
«Вот как, это всего лишь Эдеко», — подумалось мне, и я попыталась сделать глубокий вдох. Не сразу, медленно, сквозь забытье, до меня дошел смысл его слов. Когда я поднялась на локте, стараясь стряхнуть с себя дрему, Эдеко отпустил завесу, перекрыв струившийся свет.
— Феодосий мертв, — продолжил он. — Маркиан, новый император, отправил к нам посла с извещением о том, что Восточная империя платить податей больше не будет.
Я с облегчением вздохнула и позволила себе откинуться назад, на груду шкур.
— Значит, ты пойдешь на Восточную империю, — услышала я собственный голос.
— Я тоже так сначала думал. Но Аттила решил принять кольцо в качестве предложения о помолвке. Теперь он требует половину Западной империи — как приданое.
В темноте я издала звук, похожий на тот, что выкрикивают животные, оказавшись загнанными в угол. Эдеко же продолжил рассказ:
— Двое наших посланцев уезжают завтра. Один направляется в Константинополь, чтобы дать Маркиану знать, что, если тот не пересмотрит свое решение о подати, Аттила пойдет войной. Второй — в Равенну, предупредить Валентина, чтобы тот не смел трогать Гонорию, которую Аттила считает своей женой.
Я долго не отвечала. Мне начали сниться братья, их дорогие лица являлись мне из темноты. Слова Эдеко показались сном внутри сна. Потом, поняв их значение, я спросила: «В какую же сторону поедешь ты?»
— Ни в какую, — напряженно ответил он. — Хотя мне приятно, что ты этим заинтересовалась. Я остаюсь здесь, с Аттилой, и буду готовить войско. — Я снова так глубоко погрузилась в сон о братьях, что испугалась, когда он заговорил снова. — Но это еще не все. — Тон его голоса был напряжен и настойчив, и лица моих братьев растворились в дымке. Теперь я могла представить в темноте строгое лицо Эдеко. И тут мне внезапно пришло в голову, что мне снится очень странный сон, о голосе в темноте. Ничего подобного со мной доселе не случалось. Эдеко тем временем говорил: — Я больше не стану навещать тебя, Ильдико. Вчера вечером, когда мы возвращались после встречи с послом Маркиана, я попросил у Аттилы разрешения жениться на тебе. Он был очень добр ко мне. Отвел в сторону, и мы поднялись на холм, на котором зажгли костер, в то время как остальные отправились по домам. Аттила объяснил, что сделал следующий вывод: все его везенье в последнее время, успешное наступление на Восточную империю, объединение гуннов под его началом, а теперь еще и Гонория со своим кольцом — все это пришло к нему вместе с мечом. Долгое время Аттила считал: для того, чтобы меч продолжал служить ему, достаточно оставить тебя в живых. Но, предоставив тебе большую свободу, он заметил, что его удача увеличилась в том же объеме. Ильдико, Гонория — не единственная женщина, на которой собирается жениться Аттила. Ты тоже станешь его женой, правда, вряд ли это случится вскоре. Он желает подождать, пока текущие события не примут определенную форму.
В хижине надолго воцарилось молчание, и я даже решила, что сон про Эдеко закончился. Но потом его голос снова зазвучал, на этот раз еще ближе.
— Ильдико, я должен идти. Я получил разрешение Аттилы навестить тебя сегодня, так как смог убедить его в том, что именно я должен принести тебе эту новость. Я больше не приближусь к тебе — это слишком рискованно. Ни один мужчина не посмеет оказаться рядом с женщиной, которую выбрал для себя Аттила. А теперь ты обручена с ним.
Я услышала свой смех, а затем голос Эдеко.
— Что в этом смешного?
— Аттила даже не смотрит на меня, — прошептала я.
— Для Аттилы женщина — всего лишь женщина. Ты принесла меч войны, поэтому он женится на тебе. Все очень просто.
Теперь его голос звучал совсем близко, и я решила, что Эдеко, должно быть, наклонился надо мной. Я протянула руку, чтобы коснуться его, но ощутила под пальцами лишь воздух.
— А для тебя, Эдеко? Что такое женщина для тебя?
Он ответил не сразу.
— Пока я не встретил тебя, думал точно так же.
— И чем же я так отличаюсь от остальных?
— У тебя есть отвага. Твое сердце — сердце мужчины.
«Надо же, у меня есть отвага», — подумала я. Странно, что Эдеко считал, будто она по-прежнему у меня есть. И вдвойне странно, что он заговорил об этом, так как в прошлом мое бесстрашие его только злило. Внезапно я осознала, что утратила всю свою смелость. Единственное качество, которое раньше мне так нравилось в себе, исчезло без следа. И это меня сильно напугало.
— Обними меня, Эдеко, — воскликнула я. — Мне так одиноко…
— Не искушай меня, женщина, — резко отозвался он.
Снова между нами повисла тишина, и теперь мне показалось, что я могу ее видеть. Тишина собиралась и клубилась вокруг того места, где лежала я и где, как мне казалось, стоял Эдеко. И тут опять зазвучал его голос.
— Я должен забрать жемчужину.
Мои пальцы, сжимавшие жемчужину все это время, сомкнулись еще сильнее.
— Она много для меня значит, Эдеко. Я не могу от нее отказаться.
— Не задерживай меня. Я предаю Аттилу все больше, с каждым мгновением.
— Предаешь? Как легко ты говоришь сегодня это слово.
— Правда?
Я жалела, что не вижу его лица. Пыталась его представить, вызвать из темноты, но у меня ничего получалось.
— Что ты хочешь мне сказать, Эдеко? Весь этот разговор, об отваге и предательстве… Что это значит?
— Отдай мне жемчужину, Ильдико.
Я послушно сняла цепочку. Потом потянулась и нашла протянутую руку. Наши пальцы соприкоснулись.
— Когда ты мне ее подарил, — прошептала я почти беззвучно, — я пообещала себе, что никогда больше не стану разговаривать с тобой о том, о чем мы спорили в прошлом. Но теперь, когда ты забираешь ее обратно…
— Да, я освобождаю тебя от этой клятвы, — перебил он.
Я не понимала, почему сказала это Эдеко. Как и не понимала, почему он ответил мне подобным образом. Более того, я уже давно отказалась от своих планов. Они исчезли вместе с моей отвагой. Даже воспоминание о них теперь казалось какой-то пародией, искажением правды.
— Прости, что я заставила тебя столько мучиться сомнениями, так страдать, — сказала я, собираясь положить конец этому разговору. Но потом мне пришло в голову: «Это всего лишь сон. Бессмысленная фантазия, в которой все возможно и за которую никто не будет в ответе».
— Я пришла в город Аттилы с одной-единственной целью — убить Аттилу. — прошептала я.
— Тогда я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе советом, — едва слышно ответил Эдеко, — хотя не думаю, что это принесет тебе какую-либо пользу. А что до меня, то я никогда не приму участия в твоем плане. У меня сердце труса, или раба, как ты сама заметила.
«Но мое сердце — тоже сердце труса», — подумала я, и память услужливо охватила все вечера, когда я сгибалась перед Аттилой, чтобы поставить ему на колени поднос с едой. В любой из этих моментов я могла броситься к мечу войны. Во всяком случае, попытаться.
— Я все понимаю, — сказала я. — Ты думаешь о своих сыновьях.
— Если бы я думал о сыновьях, то давно уже присягнул бы тебе на верность. Нет, Ильдико, я думаю о себе.
— Нет. Нет! Ты думаешь не только о себе, иначе бы мы с тобой об этом не говорили.
Он снова вздохнул.
— Я больше не знаю, о чем думаю. Наверное, о своем положении при Аттиле, которое пошатнулось из-за того, что обещало его укрепить. Я любил его и был предан ему до тех пор, пока… А еще я думаю о том твоем видении — о моем сыне… И о чувстве, которое все это время затаенно жило в моем сердце рядом с любовью к Аттиле… пока ты не разглядела его. Я думаю о тебе, Ильдико… Но хотел бы считать, что пришел ко всему этому не из-за чувств к тебе. Я многого хочу, Ильдико, но одно мешает другому.
В моем полусне слова Эдеко о видении запутали меня еще сильнее. Но я не могла упустить слов о любви. Они пробудили мои собственные чувства.
— Когда Аттила умрет, — прошептала я, — я почту за честь стать твоей женой.
Он на мгновение замолчал.
— Я сказал Аттиле, что вернусь прямо к нему, чтобы рассказать, как ты приняла известие.
— Скажи ему, что я задержала тебя излияниями радости. Скажи, что я пала на колени и плача восклицала: «Теперь я знаю, зачем меч войны привел меня сюда!»
— Я так и сделаю, Ильдико.
Темнота закручивалась спиралью, втягивая в себя тишину.
— Но ты еще должен сказать ему о том, что у меня нет друзей, кроме Эдеко. Тебе необходимо получить разрешение навещать меня и дальше.
Однако Эдеко не ответил. Его уже не было.
Проснувшись следующим утром, я удивилась, что мой сон был так ярок, и пожалела, что не могу поделиться им со своим другом. Как же я расскажу Эдеко о сне, в котором он отрекается от своего господина? С улыбкой я протянула руку, чтобы коснуться жемчужины, и замерла на месте, когда поняла, что ее нет. Я перерыла все шкуры, на которых спала, но жемчужину не обнаружила. И тут я поняла, что мои братья в смертельной опасности, и что я не должна больше уклоняться от намерения убить Аттилу.
Все следующие дни я не находила себе места и была готова отдать все что угодно, лишь бы поговорить с Эдеко о своих заботах. Разумеется, он ко мне не приходил. Я несколько раз видела его во дворе, но он лишь наклонял голову и отворачивался. Охранники, до этого никогда не замечавшие меня, отводили взгляды, едва завидев, что я иду в их направлении. Из этого я сделала вывод: они тоже знали о том, что я обручена с их господином. Когда вечером я, как обычно, пришла в дом Аттилы и услышала слова одной из служанок: «Не понимаю, зачем ему жениться на гаутке?» — я поняла, что Аттила тверд в своем решении и отвратительное замужество неизбежно.
Теперь все внимание я уделяла тому, чтобы освоиться в новом положении. Если я собираюсь найти способ убить Аттилу, то не должна выказывать свое истинное отношение к нему. Итак, я каждый вечер входила в дом Аттилы с улыбкой и высоко поднятой головой, будто бы гордилась мыслью о том, что скоро стану женой вождя. Каждый раз, наклоняясь над ним с подносом или кувшином вина, я подгоняла себя: «Сейчас! Ну же! Бери меч и делай то, ради чего ты рождена, потому что завтра он может опять выйти в поход».
Однажды, ближе к концу зимы, Аттила пригласил на ужин множество незнакомых мне гуннов. Их было столько, что на всех не хватало мест. Шестеро, а иногда и семеро мужчин втискивались за столы, рассчитанные на четверых. Я никак не могла догадаться, в чем же тут дело, потому что никто не говорил серьезно. Гунны просто веселились, звучало много тостов. Привели Зерко на осмеяние, и эти незнакомые гунны издевались над ним с гораздо большим удовольствием, чем любые другие гости Аттилы. Эдеко не отводил глаз от Зерко, но когда я повернулась, чтобы взглянуть на него, незаметно кивнул. Я запаниковала, потому что решила — так Эдеко давал мне знать, что Аттила утром выступает на Западную империю и что эти гунны — его соратники. И если все обстояло действительно так, то мой шанс схватить меч и обменять свою никчемную жизнь на бесчисленные жизни других людей, в том числе и бургундов, становится ничтожно мал. К тому времени я уже успела подать Аттиле вино и поднос. Кроме того, из-за огромного количества гостей были приглашены и другие служанки, а те из кожи вон лезли, чтобы угодить Аттиле, бросаясь со всех ног, как только он поднимал опустевшую чашу из-под вина.
Пир продолжался допоздна. Спустя какое-то время я отказалась от своего замысла, так как поняла, что эти мужчины вряд ли будут в состоянии поехать куда-нибудь утром. Тем более отправиться на поле боя. Потом Аттила стал зевать и, в конце концов, поднял руку. Все еще посмеиваясь над тем, что ему кто-то сказал, он заявил: «Аттила должен поспать!» Местные гунны потекли к выходу, в то время как приезжие продолжали хохотать и разговаривать. Но Аттила пребывал в таком хорошем расположении духа, что снова поднял руку, только повыше, и повторил свои слова. И лишь когда появились слуги и стали убирать освободившиеся столы, припозднившиеся гости, наконец, поднялись. Когда они простирались ниц перед могущественным Аттилой, тот уже спал, все еще продолжая сидеть, и улыбался, словно видел сон о своей победе.
Полагая, что Эдеко может поджидать меня снаружи, я старалась держаться за остальными слугами. Но выйдя во двор, встретила там только нескольких мужчин, с трудом бредущих к воротам. Миновав ворота, я отделилась от группы женщин и свернула в сторону своей хижины. Лишь тогда я увидела Эдеко, сидящего верхом и разговаривающего с Орестом и несколькими другими военачальниками. Когда я проходила мимо них, они кивнули, а потом вернулись к беседе. Я уже огибала ограду и вот-вот должна была скрыться с их глаз. В моей голове мелькнула идея, но времени на ее обдумывание не оставалось. Я поставила ногу на землю и, делая вид, что подвернула лодыжку, с криком упала. До меня донесся смех мужчин, затем — медленный шаг приближающейся лошади. Я не смела поднять лица до тех пор, пока не услышала голос Эдеко.
— Глупая, — крикнул он. — Наверное, на следующем ужине нам стоит выводить тебя вместо Зерко. — Мужчины засмеялись громче.
— Не издевайся надо мной, — сказала я с болью в голосе и попыталась встать на ноги, но снова упала.
Вздыхая, будто от раздражения, Эдеко соскочил с коня и, взяв меня за руку, рывком поднял вверх.
— До утра, — крикнул ему сзади Орест.
— Да, до утра, — отозвался Эдеко.
Эдеко вел коня под уздцы, а я подволакивала ногу, и таким образом мы медленно продвигались к моей хижине. Мы слышали, как вокруг люди расходились по домам, но ни один из нас не отваживался повернуться и посмотреть на них. Пока мы не добрались до хижины и не увидели тень охранника, мы не произнесли ни слова. Только потом Эдеко сказал:
— У нас мало времени. Слушай внимательно. Наши гонцы вернулись из Константинополя и Равенны. Маркиан по-прежнему отказывается от уплаты податей. Аттила уверен в том, что, раз Маркиан ожидает нападения, значит, будет к нему готовиться. Так что в ближайшее время мы не пойдем на Восточную империю. Валентин тоже отказался отдавать Гонорию Аттиле, ссылаясь на то, что она уже обещана другому. Мы выступаем на Равенну в ближайшие три дня. Аттила, стремясь лишить врагов шанса подготовиться к нападению, отправил им письмо с сожалениями о невозможности брака с Гонорией и с уверениями в том, что из-за дружбы с Аэцием не станет мешать ее замужеству. В письме также говорится, что Аттила планирует кампанию против вестготов, которые, как ты знаешь, поселились на приграничных землях Западной империи. Кроме того, Аттила просит Валентина в благодарность за отказ от брака с Гонорией не вмешиваться в войну с вестготами. Одновре-

(пропущена строка в бумажном издании) 

готов, в котором сообщает, что собирается выступить на Равенну, и просит не вмешиваться. Честно говоря, я и не вижу причины, по которой Теодорик захотел бы встрять между Аттилой и его жертвой. Тем более что Аэций и Теодорик одно время враждовали. Просто Аттила не может допустить, чтобы эти две силы объединились. Ах да, я еще должен сказать тебе о франках. Правда, не знаю, зачем тебе это, разве что занять твой ум…
— Ближе к делу, — потребовала я, пожирая глазами быстро приближавшегося охранника.
— Опустошив Западную империю, мы направимся в земли франков, чтобы…
— Письма надо поменять местами! — перебила я Эдеко. Он с изумлением уставился на меня. — Письма! — снова нетерпеливо воскликнула я. — То, что предназначено вестготам, и в Равенну. Когда Теодорик и Валентин поймут, что получили письма, предназначенные друг другу, они…
— Объединятся…
— Да. Ты сможешь это организовать?
— Я?
— Ты должен.
— Но письма уже отданы посланцам.
— Они были сегодня на ужине?
— Да, но…
— Тогда они оба должны крепко спать.
— Один спит в одиночестве, но у другого есть жена.
— Тогда тебе нужно придумать предлог, чтобы ее разбудить.
— А если она скажет Аттиле…
— Станет ли жена посланника искать встречи с трупом?
— Ильдико!
— Твои сыновья едут с тобой? — Охранник был уже так близко, что я слышала его бормотание.
— Нет. Они еще не готовы для такого серьезного похода. Но армия будет велика. В городе останутся единицы. Если ты думала когда-нибудь сбежать отсюда, то…
— Я останусь до тех пор, пока не узнаю, как завершилась кампания… и жив ли ты. Я буду молиться Водену о том, чтобы с тобой ничего не случилось, потому что полюбила тебя гораздо сильнее, чем считала возможным.
— Ильдико, — прошептал Эдеко, сжав руку на моем плече.
Я с трудом подавила желание сказать ему что-нибудь ласковое.
— Если ты не вернешься, я найду твоих сыновей и расскажу им обо всем, что было между нами…
— Старший знает о твоем видении. Он очень вдохновился им.
— Если Аттила падет, возможно, они согласятся пожить со мной до тех пор, пока один из сыновей Аттилы не объявит себя правителем.
— Если мы не одержим победу, у тебя будет достаточно времени, потому что сыновья Аттилы перегрызут друг другу горло в борьбе за власть. И тогда наше государство исчезнет. — Сказав это, Эдеко внезапно замолчал и посмотрел на меня широко раскрытыми глазами.
— А теперь оставь меня, — приказала я.
— Но Ильдико, что если…
— Меня зовут не Ильдико. Я Гудрун, — торопливо сказала я. — И я гораздо выше валькирии. Я — бургундка. — С этими словами я заторопилась прочь.

* * *

Следующим вечером, хромая в сторону дома Аттилы, я услышала позади себя голос Эдеко. Обернувшись через плечо, я увидела, как он идет рядом с Орестом и Эллаком. Проходя мимо меня, Эдеко коснулся меня плечом и выдохнул:
— Дело сделано.

Сабаудия

12

Брунгильда быстро вошла в открытую дверь. Она плотно сжимала губы, словно что-то задумала. Я хотела встать, чтобы подать ей чашу для омовения, но увидела, что валькирия сама направилась к ней. Она торопливо окунула руки в воду и вытерла их о свою тунику. Проходя мимо Гуннара, чтобы сесть за обеденный стол рядом с ним, Брунгильда не преминула наклониться к нему и коснуться щекой его щеки. Б ответ он схватил ее пальцы и прижал к губам, по-прежнему не отрывая взгляда от Сигурда. Я, мать и Хёгни тоже не сводили с него глаз. Сигурд же уставился в свою миску, будто надеясь, что это удержит Брунгильду от ее ежевечернего представления, а нас — от напряженного ожидания реакции Сигурда. Мы все превратились в стражей, встревоженных поведением Брунгильды.
Отношение валькирии к моему брату разительно переменилось на следующий же день после возвращения Сигурда от франков, поэтому я была уверена в том, что по приезде между Сигурдом и Брунгильдой что-то произошло. Но в тот день я внимательно за ними наблюдала и не видела, чтобы Сигурд украдкой бросал взгляды на валькирию или чтобы она искала встречи с ним. Что бы ни изменилось в их отношениях, это случилось незаметно — с помощью взглядов, брошенных походя, или пары слов, которые мне не удалось расслышать. Теперь каждый раз, оказываясь рядом с Гуннаром, Брунгильда обязательно касалась его лица или руки и каждый вечер после ужина просила его сесть рядом с собой. Гуннар, которого должны были бы радовать подобные перемены, выглядел смущенным и озадаченным не меньше всех нас. Он сразу же отвечал на ее прикосновения, явно сгорая от желания, но когда валькирия звала его присоединиться к ней на длинной скамье, замирал в некотором сомнении. Его задумчивый и пристальный взгляд в такие минуты часто обращался к Сигурду, и я понимала: Гуннар тоже думал, что возвращение Сигурда непонятным образом вызвало перемены в поведении Брунгильды. Может, он, как и я, подозревал, что Брунгильда изображает безразличие к Сигурду и нежность к Гуннару, чтобы отвести от себя подозрения в любовной связи с моим женихом. Судя по всему, Сигурд и Брунгильда не предполагали, что такое поведение произведет обратный эффект.
— Это должно случиться завтра, — объявила Брунгильда, потянувшись за своим рогом для питья.
Она имела в виду свое предсказание, что тепло, до сих пор стоявшее на дворе, несмотря на давнее окончание сезона сбора урожая, предвещает несчастье. Это пророчество не выходило у нас из головы вот уже несколько дней, но Брунгильда так и не объяснила, о каких именно несчастьях идет речь. Моя названная сестра говорила, что дар всегда проявляется неожиданно. Иногда предсказатель может вглядеться в огонь или тень человека и ясно рассмотреть будущее, а иногда все усилия заканчиваются лишь туманными очертаниями грядущего.
— Ты все еще не знаешь, что именно это будет? — Сигурд отважился посмотреть на валькирию.
— Нет, но я написала защитные руны на всех четырех стенах нашего дома. Здесь нам ничто не угрожает.
Гуннар быстро поднял глаза, уже готовый выказать свою радость, как заметил, что Брунгильда все еще не сводит взгляда с Сигурда, и отвернулся.
Сигурд покраснел.
— А что же будет с остальными? — спросила я. С того времени, как мы вместе ходили на реку, я заговорила с валькирией впервые. — Ты написала руны на стенах домов наших работников?
— Я собираюсь сделать это утром, — ответила Брунгильда, отвернувшись от меня и протянув свой рог моей матери, чтобы та наполнила его.
— Я поеду с тобой, — предложил Гуннар. — Мне будет приятно посмотреть, как ты делаешь то, ради чего рождена.
— Буду рада твоей компании, — ответила валькирия.
— Может, вам стоит отправиться туда уже сегодня вечером, — настаивала я. — Если это гунны или…
— Нет, не гунны. — Она обожгла меня взглядом. — И не римляне.
— Но ты же сказала, что не знаешь наверняка…
— Я не знаю, что именно случится. Но я знаю, чего не будет.
— Оставь Брунгильду в покое, — велел Гуннар. — Ей виднее.
Хёгни встал и пошел к двери, чтобы взглянуть на небо. Он поступал так каждый вечер, с тех пор как вернулся в дом. После полудня на горизонте стали собираться облака, и вдалеке послышался рокот грома. Теперь облака приблизились и стали еще ниже и тяжелее, приобретя зловещий зеленоватый оттенок. К столу Хёгни вернулся с улыбкой.
— Погода скоро переменится, — сказал он. — С чем бы нам ни пришлось встретиться завтра, это произойдет в прохладе, слава богам! — Из нас именно Хёгни меньше всех верил предсказаниям валькирии.
В этот момент Гуннар резко оттолкнул от себя тарелку.
— Ты не доел! — воскликнула мать. Будто стараясь отвлечь себя от напряжения, повисшего в доме после возвращения Сигурда, она с головой погрузилась в домашние хлопоты.
— Это все проклятая жара, — воскликнул Гуннар. Он встал из-за стола и принялся ходить из угла в угол. Его пухлое лицо было угрюмо, а туника отяжелела от пропитавшего ее пота. — Боги специально наслали на бургундов это… испытание, которое нас ждет, — добавил он. — Я чувствую это.
— За что? — вскрикнула мать. — Мы не сделали ничего, что оскорбило бы их!
— Может, и сделали. Вернее, не все, а один из нас. — С этими слова Гуннар метнул горящий взгляд в сторону понурившегося Сигурда.
Тот не смотрел на Гуннара, но тем не менее стал напряженным.
В зале повисла тишина, которую нарушил смех Брунгильды.
— Ты говоришь так из-за жары, любимый, — сказала она. — Вернись к столу и поешь с остальными.
Гуннар со вздохом сел за стол, но тарелку придвигать к себе не стал.
— Боги презирают слабых, — тихо добавила она, глянув в мою сторону. — И любят тех, кто смел и не боится взять то, что им нужно от жизни.
Гуннар заглянул Брунгильде в глаза и благодарно улыбнулся, решив, что она говорит о нем.
— Я вот часто думаю, — сказал Гуннар. — Интересны ли еще люди богам? Во всяком случае, судьба бургундов их больше не волнует.
— Ни слова больше! — воскликнула мать. — Ты вызовешь их гнев, который падет на всех нас!
— Он и так падет на нас, скажу я это или нет! — крикнул Гуннар.
— Ты противоречишь себе, милый, всякий раз, когда начинаешь говорить! — рассмеялась Брунгильда.
Гуннар повернулся к валькирии и вгляделся в ее лицо. Потом наклонился к Гуторму. Мальчик, почувствовав его взгляд, тут же поднял глаза от своей миски.
— Когда остатки народа, выжившего после истребления, хотят восстановить свое королевство, — тихо, но отчетливо произнес Гуннар, — то чтобы понять, какая их ждет судьба, они ожидают рождения первого ребенка. Вот первый ребенок, родившийся у нас после разгрома. Посмотрите на него.
Глаза матери наполнились слезами.
— Никогда не думала, что услышу от тебя подобные слова, — прошептала она. — Тебе мало того, что ты гневишь богов? Ты хочешь разгневать еще и своего отца?
— Так Гуторм — первый ребенок, родившийся после осады? — радостно воскликнула Брунгильда. — Странно, п чему ты раньше мне об этом не сказал?
— Боялся — как только ты узнаешь, что мы обречены, то сразу же покинешь нас, — ответил Гуннар.
Мать выскочила из-за стола. Она подхватила на руки Гуторма, который успел сцапать кусок хлеба и запихать себе в рот, и понесла его в сторону спальни.
Но не успела мать до нее дойти, как в дверь ворвался такой сильный порыв холодного ветра, что сдвинул с места рог Хёгни и перенес на другой край стола миску Брунгильды, единственную, стоявшую пустой. Мать замерла на месте. Потом опустила Гуторма на пол, посмотрела на беспорядок на столе и пошла за тряпкой.
— Видишь, что ты натворил! — закричала она на Гуннара. Тот лишь рассмеялся в ответ.
И тут начался дождь. А вместе с ним пришла гроза.
— Закройте дверь! — приказала мать.
Хёгни встал и направился к двери. Перед тем как ее затворить, он какое-то время постоял в проходе. Обернувшись, Хёгни сказал:
— Будет сильный ураган. Наверное, это и есть то испытание, которое предвидела Брунгильда.
— Но она сказала, что это случится завтра, — зло огрызнулся Гуннар.
Брунгильда пожала плечами и ответила только после того, как утих раскат грома.
— Сегодня, завтра… Испытания не знают времени. Хёгни может быть прав. Ну и что? Наши стены в любом случае нас защитят.
Гуннар потер лоб.
— Прости, — пробормотал он. — В моей голове никак не улягутся мысли о последних событиях.
Дождь пошел еще сильнее, гром теперь не затихал, а мы погрузились в молчание. Мать, успев вытереть мед, вытекший из рога Хёгни, и налить ему нового, теперь принялась убирать крошки с того края стола, где сидел Гуторм. Когда дом наполнился грохотом, мать остановилась и вместе со всеми остальными посмотрела наверх.
Звук казался ужасающим. Такого никто раньше не слышал. Он был гораздо громче шума дождя. Мне подумалось, что это боги стучат яростными кулаками в крышу нашего дома. После слов Гуннара это казалось мне вполне вероятным.
Хёгни побежал назад, к двери, и снова отворил ее, не обращая внимания на мольбы матери оставить дверь закрытой. Сначала он распахнул ее так широко, что я увидела: вечер превратился в ночь, а ночь наполнилась огнем. Потом Хёгни внесло порывом ветра внутрь дома. Он с трудом добрался до двери и затворил ее, но перед тем, как закрыть полностью, просунул наружу руку. Когда же он вернулся, его глаза чуть не выпрыгивали из орбит. Хёгни протянул сомкнутый кулак к Гуннару и Брунгильде и раскрыл ладонь. В ней лежал кусок льда размером с яблоко.
— Крыша этого не выдержит, — воскликнул он, стараясь перекричать грохот.
Мать выронила тряпку и стала бить себя в грудь.
— Что происходит? — закричала она. — Это конец? Конечно, конец близок, раз Тор бросает в нас камнями из Валгаллы! — Она кинулась к Гуторму, схватила его, прижала к себе и начала рыдать.
Грохот не стихал, и мое сердце билось в том же бешеном ритме. Я молча молилась Водену и Тору, когда ко мне повернулся Сигурд и произнес:
— Не бойся.
Тут с другого конца стола послышался смех Брунгильды.
— Что, Гудрун, страшно? — спросила она, сверкая глазами.
Я удивилась тому, что она смогла нас услышать, поскольку мне самой показалось, будто Сигурд шепнул.
— Чего же мне бояться? — сказала я. — Я полностью полагаюсь на могущество твоих рун.
Ее глаза превратились в щелочки.
Хёгни, наблюдавший за ней, нервно рассмеялся.
— Похоже, сегодня погода всем нам придала смелости, — заметил он.
Раздался новый раскат грома. Мы замолчали и стали ждать, когда же он окончится, но гром все не стихал. Он грохотал и грохотал, становясь все громче и ближе. Наконец он даже заглушил стук града о крышу, все еще продолжая усиливаться. Сигурд наклонился ко мне и очень тихо произнес:
— Я должен поговорить с тобой наедине.
Я тут же бросила взгляд на Брунгильду, чтобы понять, слышала ли она нас, но валькирия, склонив голову, прислушивалась к грохоту. Тогда я оглянулась на стену, на которую опиралась спиной. Стена дрожала вместе с полом под моими ногами, будто сама земля дышала и шла волнами. У меня заболели уши, я стала задыхаться. Мне хотелось одного: соскользнуть под стол и спрятаться там. Так бы я и поступила, не посмотри на меня в тот момент Брунгильда.
Рев и грохот усилились еще больше. Гуторм подбежал ко мне и забрался на руки. Я глянула на мать. Та по-прежнему сидела на коленях и плакала, откинув голову и покачиваясь из стороны в сторону. Она обхватывала себя руками за плечи, будто прижимая Гуторма. Тут я вспомнила о просьбе Сигурда и повернулась к нему, но увидела, что он напряженно замер, широко раскрыв глаза от ужаса и нелепо, как-то по-детски, улыбаясь. Я неожиданно почувствовала, что готова рассмеяться. Посмотрев на Гуннара, я заметила, что он переводит взгляд со стены на стену, будто пытаясь понять, которая из них рухнет первой. Он так крепко держал Брунгильду за руку, что костяшки его пальцев побелели. Хёгни стоял позади него, склонив голову набок и не обращая внимания на тающий в его руке кусок льда. Его глаза были так же широко распахнуты и смотрели прямо перед собой невидящим взглядом. Заметив, что его губы шевелятся, я догадалась, что они произносят: «Мы обречены». Да, я тоже решила, что это конец, и жалела лишь об одном: я буду умирать, видя злобную усмешку Брунгильды.
Я прикрыла ладонями уши Гуторма и снова попыталась вернуться к своим молитвам, но в голове крутились лишь слова Хёгни. Тогда я закрыла глаза и стала ждать смерти. Вдруг, когда нам казалось, что рев и грохот уже достигли своего апогея, гром стал затихать. Вместе с ним смолкла и барабанная дробь по крыше. Теперь до нас доносился только шелест дождя. Никто не двигался, мы будто ожидали, что нас вновь накроет шквал. Потом Гуннар рассмеялся и отпустил руку Брунгильды.
— В следующий раз, когда Брунгильда скажет, что мы в безопасности, ты ей поверишь! — сказал он Хёгни.
Тот сонно улыбнулся в ответ. Мать, все еще стоя на коленях, посмотрела на каждого из них по очереди, затем на стены. Ее лицо было белее первого снега. Она медленно поднялась на ноги и застыла, опустив руки.
— Принеси нам меда, — сказал ей Гуннар. — Сегодня у нас есть повод для праздника.
Мать посмотрела на него, будто не слыша, и хриплым голосом произнесла:
— Будем надеяться, что у работников тоже все в порядке.

* * *

Как потом выяснилось, это не было счастливым концом. Позже, когда гром и ветер улеглись, мы взяли факелы и вышли под дождь, чтобы оценить ущерб. Он оказался ужасающим. Три огромных дуба возле нашего дома, те самые священные деревья Водена, под защитой которых мы строили свое жилище, были вырваны с корнями. Будто сам Воден в ярости выдрал их из земли собственной рукой и бросил как щепки. Когда это зрелище открылось перед нашими глазами, Гуннар вскрикнул, пал на колени и стал бить себя в грудь. Брунгильда, стоявшая позади Гуннара, положила руку на его плечо.
Вырванные деревья стали символом грозной силы, нанесшей по нам удар, но были не единственными пострадавшими. Позже мы обошли окрестности и узнали, что ураган стер с лица земли одну из хижин наших слуг. Но все остальные дома по странному стечению обстоятельств остались нетронутыми. Вскоре мы обнаружили мертвого теленка и трех овец. Хёгни побежал осматривать хранилища.
Вернулся он верхом на собственной лошади и рассказал, что конюшня выдержала, только дверь сорвало, и он не смог ее найти. Лошади были в порядке, лишь сильно напуганы. Два амбара обвалились, один остался целым, но из него ветром выдуло большую часть зерна. Хёгни сказал, что поедет в дом Васкара, — он хотел убедиться, что там все целы. Затем он собирался осмотреть остальных. Гуннар попытался удержать его, уверяя, что нет смысла ехать затемно, но Хёгни был тверд в своем измерении, поэтому Гуннар пошел за своим конем и отправился вместе с братом.
На следующий день даже Брунгильда поднялась пораньше, чтобы выйти к вывороченным деревьям и ждать возвращения Хёгни и Гуннара.
Мать готовилась к худшим новостям и все утро что-то бормотала себе под нос. Разглядев, как братья выехали из леса, она сказала скорее самой себе, чем остальным:
— Я не вынесу этого. На этот раз я не смогу все начать сначала.
Я думала о том же, но когда Хёгни и Гуннар приблизились, то увидела, что на их лицах нет того выражения отчаяния, которого я ожидала.
Хёгни спешился первым.
— Все живы, — сказал он с некоторым удивлением. — Небольшие разрушения на севере. Там тоже был ураган, и лед падал с неба. Но поголовье скота не пострадало. И дома целы.
Теперь уже и Гуннар соскочил с коня. У него было такое выражение лица, будто он находился в трансе.
— Мы словно избраны, — прошептал он. — Будто бы нас хотели предупредить… или проучить. — Гуннар моргнул, затем повернулся к Брунгильде. Положил дрожащую руку ей на плечо. — Если бы не твои руны… — начал он, но его взгляд снова обратился куда-то вдаль, а рука соскользнула и безвольно повисла вдоль тела.

* * *

Поскольку Гуннар и Хёгни не пригласили Сигурда на утренний объезд, он взялся возглавить работы по уборке. Гуннар решил, что не нужно восстанавливать хижину Бекмара, которую разрушило ураганом. На землях наших работников стояло множество пустых домов, да и мы не заметим, если у нас будет на одного слугу меньше. Таким образом, считал Гуннар, мы не нарушим воли богов, которые уничтожили хижину Бекмара. Они захотели ее снести и снесли. А почему еще они стали бы это делать? Теперь Гуннар все время говорил о богах с тем же почтением, которое раньше выказывал только Брунгильде. Он был полон решимости разобраться, в чем заключалось их предупреждение, и уже мог с уверенностью заявить об одном: боги желали, чтобы он женился на валькирии, причем сделал это поскорее. Иначе они не вызвали бы у нее желание написать руны на стенах нашего дома и тем самым спасти наши жизни. Значит, свадьбу больше нельзя откладывать. Мы ждали только, пока работники закончат приготовления к зиме и к нам вернутся наши слуги. Тогда мы забьем скот, как всегда делаем в начале сезона холодов, чтобы избежать зимнего падежа. Свадьбы у нас обычно совпадали по времени с пирами и празднествами, следовавшими после забоя скота.
Тем временем Сигурд поставил новую дверь в конюшню и разделал животных, погибших во время урагана. Он разрубил мясо на части, которые Гуннар и Хёгни разделили между работниками в обмен на их зерно. Затем Сигурд занялся дубами, решив нарубить из них поленьев для печи. Весь день до нас доносился стук его неутомимого топора.
Наблюдая за Хёгни, я поняла, что брат впал в немилость у своей красавицы, сестры Васкара, потому что он прекратил свои ежевечерние поездки в их дом. Я надеялась, что Хёгни придет ко мне за утешением, но он не стал этого делать. Дни напролет он проводил с Гуннаром, уезжая куда-то из дома. А по вечерам мы собирались в зале все вместе, и у меня не получалось поговорить с Хёгни наедине. Как, впрочем, и с Сигурдом. Я могла принести ему обед и посидеть рядом, пока он ест, но попросила об этом мать. Она согласилась без лишних вопросов. У меня были свои причины избегать Сигурда. С той памятной ураганной ночи я думала, что он решил раскрыть свое сердце и рассказать о себе и Брунгильде. После разговора с валькирией возле реки я держала себя в руках лишь мыслью о том, что она солгала, и не желала терять этой опоры.
Теперь меня больше всего беспокоило пренебрежение, которое мои братья выказывали Сигурду. Однажды утром я проснулась, полная решимости побеседовать об этом с братьями. Я не собиралась откровенничать с ними, а желала лишь выведать причину перемены их отношения к побратиму. Еще я надеялась услышать признание Гуннара о том, как он боится, что Брунгильда любит Сигурда, — чтобы я, ради его же блага, могла разубедить в этом брата.
Меня ничто не держало в доме. Я была свободна уйти, куда мне хотелось. В то утро мать почувствовала себя неважно и решила полежать, пока ей не станет лучше. Гуторм, которому редко выпадала возможность понежиться в объятиях матери, с радостью остался с ней. Шепотом, чтобы не разбудить Брунгильду, я сказала матери, что с радостью сделаю и свою, и ее работу, но позже, а сейчас хочу побыть в одиночестве. Она грустно посмотрела на меня и кивнула.
К тому времени братья уже должны были вернуться с охоты. Я решила их встретить. В лесу они ходили разными тропами, но возвращались всегда одним путем. Проходя мимо Сигурда, я поприветствовала его, и он оставил свою работу, чтобы обернуться и улыбнуться мне. В эти дни его улыбка выглядела как-то жалко, и я думала, что виной тому наша с ним скорая свадьба. Если бы Гуннар не спешил так жениться на Брунгильде, я бы освободила Сигурда от обязательств передо мной, чтобы он женился на валькирии сам.
Южная часть леса использовалась только для охоты, и я раньше там не бывала. Братья говорили мне, что в той стороне есть зыбучие пески, но я считала, что буду в безопасности, если не стану сходить с тропинки. Что же касалось волков и другого зверья, то я старалась об этом не думать. Убеждала себя в том, что я всего лишь маленькое пугливое существо, как сказал обо мне Сигурд, и на самом деле никаких опасностей нет. Эти мысли поддерживали меня до тех пор, пока тропинка не кончилась.
Я села на камень и напомнила себе, что Брунгильда всегда бродила в одиночестве. Мне казалось, что ее бесстрашие и было одним из тех качеств, за которые ее полюбил Сигурд. Правда, она обладала оберегавшим ее Даром. Я вслушивалась изо всех сил, стараясь различить стук копыт коней моих братьев, но улавливала лишь ветер, шевеливший кроны деревьев. Шло время, и я начала беспокоиться.
Я предположила, что есть и другой путь, пусть и не такой явный, как тот, что привел меня сюда, на поляну с голубикой. Тропинка уходила куда-то дальше, в глубь леса. Я немного подумала, потом отломила несколько веточек с начавшей засыхать ягодой, и направилась по тропинке в лес, рассыпая ягоды по пути, чтобы найти дорогу обратно. Когда ягоды закончились, я снова села. Пока я ждала, надеясь набраться храбрости, чтобы идти дальше, до меня донеслись голоса, которых я так ждала.
Однако мне не хотелось звать братьев и обнаруживать свое присутствие до тех пор, пока не буду уверена в том, что голоса принадлежат именно им. Пока же завывания ветра не давали мне такой уверенности. Я встала и пошла меж деревьев, молясь о том, чтобы не наткнуться на воров или снежных великанов. Но вскоре я разглядела вдалеке коней моих братьев, а затем и их самих, сидящих бок о бок на большом камне. Нас разделяли густые заросли, но я увидела, что лица их были мрачны, и мне подумалось: может, не стоит подходить к ним сейчас с разговорами. К тому же вряд ли они поверят, что я зашла так далеко одна, без коня и оружия, только для того, чтобы побеседовать. Вся моя идея показалась мне бессмысленной, но пока я решала, что же делать дальше, до меня донесся голос Гуннара, он произнес имя Сигурда. Я испугалась, что, заметив меня, они подумают, будто я подслушиваю, и опустилась на колени. И тут же поняла, что узнать, о чем они говорят, мне не помешает. Я поползла между деревьями и остановилась лишь тогда, когда стала хорошо различать их голоса. В ужасе от того, что меня могут обнаружить, я затаила дыхание.
— Мне это тоже часто снится, — говорил Хёгни. — Достаточно одного этого меча, — если он действительно так хорош, как Сигурд его описал, — чтобы защитить нас от римских мытарей, когда они придут в следующий раз. Но мы за все это время даже не раскопали это место, чтобы посмотреть, есть ли там золото, — и он резко засмеялся. — Зная Сигурда, ты должен понимать, что всегда есть шанс…
— Я об этом и говорю, — перебил его Гуннар. — Этот парень — любитель приукрасить. Ну что, раскопаем и посмотрим? Он уже давно мог бы предложить нам это сделать.
— Что? Мы кто, воры? Держи себя в руках. Ты должен совладать с собой, потому что все бургунды берут с тебя пример. А если тебя поймают?! Да ты и так увидишь сокровище, когда Сигурд и Гудрун поженятся.
— Ну да, только боюсь, это будет лишь ничтожная его часть.
Хёгни пожал плечами.
— Не надо так думать. Может, он и развратник, но он никогда не был скупым.
— Не согласен… насчет его щедрости. Вряд ли он теперь заплатит за Гудрун хороший выкуп.
Хёгни рассмеялся.
— Опять за свое? Похоже, мы все время говорим об одном и том же.
— А ты не хитри. Хоть ты и прикидываешься таким же невинным, как Бальдр, мысли у тебя те же, что и у меня.
— Страсть к валькирии лишила тебя разума. И озлобила воображение.
— Вот только не надо про разум и недобрые мысли. Ты видел, как он на нее смотрит?
— Я тоже на нее сморю. И что с того?
Они немного помолчали, пока Гуннар обдумывал сказанное. Затем он заговорил хрипло и так тихо, что мне пришлось напрягать все силы, чтобы его расслышать.
— Мы больше не мужчины. Погибни мы в ночь урагана, то оказались бы в Хеле, рядом с женщинами. Боги любят тех, кто берет от жизни то, что хочет, как сказала Брунгильда. А она знает богов. Мы должны подготовиться к битве с врагами, как подобает мужчинам. Что хорошего, если бургундское королевство воспрянет из пепла, но люди станут говорить о нем как о королевстве, состоящем из одних женщин?
Хёгни снова рассмеялся.
— И с кем же ты собираешься биться, Гуннар? С гуннами? Римлянами? Сначала тебе придется сразиться с франками, если ты лишишь жизни одного из них. А пока они — наши единственные верные союзники.
— Но если мы сумеем доказать им, что у нас были причины… Время пришло, говорю тебе. У нас есть такая возможность. Не будем же по-женски прятаться от нее! Ты недальновиден и не знаешь мира, брат. Ты как червь, который ползет целый день по земле и не видит, что творится за ближайшим листом. Что такое жизнь одного человека по сравнению с будущим целого народа?
— Человек, о котором ты говоришь, — твой побратим. И у тебя нет доказательств того, что он нарушил…
— Нет? Подними голову и посмотри на верхушки деревьев!
— Ну, я поднял голову. И вижу, что ты — всего лишь мечтатель. Ты говоришь так, как говорил, когда мы были мальчишками. Это золото ничего не изменит. Его слишком мало. Золото привезли сюда на одной лошади. Да, конечно, с его помощью можно выкупить кого-то из наших слуг в следующем году, но что будет через год после этого? А дальше? В конце концов мы станем такими же, как сейчас: небольшим племенем, окруженным империями. У нас нет иного выбора: мы должны продолжать жить, как раньше: сеять и собирать урожай, рожать детей и надеяться на то, что наше будущее станет лучше настоящего.
— Червь! Неужели тебя не тяготит, что сейчас мы способны одолеть разве что дикого кабана? Что мы проводим вечера как женщины, беседуя о домашних заботах? Неужели тебя устраивает такая жизнь?
— Я счастлив быть таким, какой есть. Я — семя, из которого в будущем…
Гуннар схватил Хёгни за плечо и резко встряхнул.
— На этот раз боги на нашей стороне. Таких ураганов еще никогда не бывало! Да это же ураган внутри урагана! Боги устроили его возле нашего порога, чтобы показать, что пришло наше время. И если мы выступим вперед, то они поведут нас, мы получим их защиту! Станешь ли ты отрицать, что боги хотели нам что-то сказать?
Хёгни высвободился из его хватки.
— Признаюсь, меня это озадачило.
— Ну?
— Все равно нельзя нарушать кровную клятву без веской причины.
Гуннар резко всплеснул руками.
— Да есть у меня причина. Именно это я и пытаюсь тебе объяснить! Неужели ты думаешь, что я способен нарушить такую клятву просто так?
— Ты еще не спрашивал Брунгильду об этом.
Гуннар опустил руки.
— Спрошу.
— Ты это уже говорил. Спросишь, когда женишься на ней. А пока не вижу смысла это обсуждать.
Гуннар покачал головой.
— Разве ты не понимаешь? Тогда будет слишком поздно. Он к тому времени гоже женится, а его наследник уже станет расти в утробе нашей сестры. Это нужно сделать до свадьбы.
— А как же франки?
— Мы можем отдать им часть золота и сказать, что это все сокровище.
Хёгни отвернулся.
Гуннар сверлил его затылок пристальным взглядом. Спустя какое-то время Хёгни снова обратился к брату.
— Ты должен спросить ее немедля, — сказал он.
— Не могу. Боги хотят, чтобы она стала моей женой. Ее руны так же ценны, как золото Сигурда. Именно поэтому боги послали ее мне. Ты сам видел, что бывает, когда я ей перечу. Я не должен рисковать и настраивать ее против себя до свадьбы.
— Ты должен спросить ее сейчас, иначе я не стану участвовать во всем этом.
Повисло долгое молчание. Потом Гуннар заговорил:
— Хорошо. Сделаем по-твоему. Я спрошу ее.
Когда Гуннар произносил эти слова, я уже ползла обратно на тропинку. Я слышала, как Хёгни что-то сказал в ответ, но уже не могла разобрать слов. Отойдя подальше, чтобы братья меня не увидели, я вскочила и побежала. Я неслась изо всех сил, прижимая одну руку ко рту, чтобы не кричать, чтобы меня не стошнило, а другую — к сердцу, стараясь не дать ему разорваться надвое. Теперь мне не было никакого дела до зыбучих песков и волков. Я думала только о Сигурде. Я спешила к Сигурду, чтобы предупредить его. Мне как-то удалось выбраться на первую тропинку, и тогда я помчалась еще быстрее. Но, добежав почти до края леса и услышав ровный звук топора Сигурда, я заставила себя остановиться и все обдумать. Глядя сквозь деревья на Сигурда, я поняла, что чуть не совершила опрометчивый поступок. Мне стало ясно: расскажи я Сигурду о том, что слышала, — и у него появятся достаточные основания для убийства заговорщиков. Я спряталась за деревьями и попыталась успокоиться. Я должна что-то сделать, но так, чтобы братья не погибли в результате моих действий.
Мне никак не удавалось навести порядок в обрывочных мыслях, успокоить лихорадочно бьющееся сердце и остановить текущие из глаз слезы. Я бросилась на землю и стала смотреть на покрытый мхом холмик. Слезы застилали взор, но я заставила себя собраться. Спустя какое-то время я стала дышать ровнее. Гуннар упоминал о недальновидности. Насколько же недальновидна была я сама? Какой-то демон внутри меня уговаривал не делать ничего и позволить событиям принять их собственную форму, не искаженную моими желаниями. Гуннар прав — клятва на крови нарушена. Лишить Сигурда жизни и присвоить его золото — вполне возможное отмщение. Есть ли у меня право вмешиваться? Если бы отец был жив, я бы ответила на этот вопрос отрицательно. Но что, если Гуннар ошибается? Правда, это маловероятно… Однако имеет ли это значение, когда речь идет о будущем всех бургундов?
Я не могла думать. Мысли мои оставались лишь какими-то тенями, и я не в силах была довести ни одну из них до логического вывода. Я встала и направилась обратно в лес. Шла, сгорбившись, как старуха, глядя наземь. Я скажу братьям, что слышала их разговор, а затем паду на колени и стану молить не делать того, на что они решились. Я выхвачу у Хёгни его короткий меч, висящий на груди, и пригрожу убить себя, если они не согласятся.
Я остановилась. Если я скажу им, что мне известно об их замысле, не заставит ли их это поторопиться с его воплощением? Они знают, что мне нельзя доверять в том, что касается Сигурда. Я развернулась и пошла обратно, теперь уже медленнее. Дойдя до границы леса, спряталась за теми же деревьями, которые стали свидетелями моего недавнего смятения. Проведя рукой по лицу, я заметила, что оно отекло и покрылось царапинами от попыток вызвать физическую боль, чтобы отвлечь от мук разума. Сигурду будет достаточно одного взгляда на меня, чтобы понять, что случилось нечто ужасное. И я не могу вернуться в дом, не вызвав любопытства у матери или Брунгильды.
Я села, вытянув ноги и опершись спиной о дерево. Листвы на нем уже не осталось. Небо над головой было холодного голубого цвета, как глаза Брунгильды. Желанное спокойствие приходило ко мне постепенно. Теперь мне казалось, что я стала слишком спокойной. По непонятной мне причине разум мой сосредоточился на тонких голых ветках, сквозь затейливый узор которых виднелось небо. Наверное, я даже уснула, потому что голубизна и серебро вокруг меня вдруг сменились на сплошную серость, а та, в свою очередь, — на пустоту. Потом пустота снова стала голубой и серебристой, и в момент этого перехода мой разум обрел ясность. Мысли стали похожи на серебристых рыбок, плавающих в чистых водах, и я наблюдала за их неторопливым движением без всякого труда. Теперь я знала, что делать.

13

Брунгильда вышла из дома. Будто желая убедиться в том, что за ней никто не наблюдает, она помедлила и оглянулась. Потом направилась к Сигурду, собиравшему дрова в поленницу. Увидев приближавшуюся валькирию, он выпрямился. Они обменялись парой слов, может быть, простым приветствием, затем Брунгильда рассмеялась и, пока Сигурд смотрел на нее, подалась в лес по тропинке, которой ходила каждое утро. Я подождала, пока она минует меня, и последовала за ней. Когда Брунгильда остановилась у ручья, чтобы напиться, я приблизилась к ней и сказала:
— Я не буду мешать вашей с Сигурдом любви.
Валькирия замерла, но все же окунула руки в воду и снова отпила. Отерев губы краем туники, она повернулась и посмотрела на меня. В ее глазах блеснул озорной огонек, и издевательская усмешка тут же вернулась к ней.
— Ну и вид у тебя! — воскликнула она.
Я спокойно повторила слова, которые сказала до этого. Ради них я и пришла сюда. Она слушала с раскрытым ртом, приготовившись смеяться, и, когда я закончила, все же рассмеялась.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она.
— Сигурд женится на мне, а Гуннар на тебе, — начала я как-то нелепо говорить нараспев, будто рассказывала сказку ребенку. Этот тон ставил под сомнение искренность моих слов. — Сейчас этого уже не изменить. Но я не стану мешать тем чувствам, которые вы испытываете друг к другу. Более того, я даже попрошу его быть с тобой. Я найду способ убедить его в том, что буду рада, если он сделает тебя своей любовницей. Изображу холодность и безразличие к его ласкам, если он вообще одарит меня ими. Скажу, что его ласки меня не интересуют. Тогда он придет к тебе. Ты получишь и Гуннара, и Сигурда. По-моему, ты этого и хотела.
Брунгильда прищурилась и перевела взгляд на что-то позади меня.
— Я требую, чтобы ты объяснила мне, что ты затеяла, — тихо произнесла она.
— Я готова тебе это рассказать. У меня есть причины подозревать, что мои братья, жаждущие получить золото Сигурда, замышляют против него недоброе. Им осталось только убедиться в истинности своих подозрений: в том, что Сигурд нарушил кровную клятву, заключив тебя в объятия. Хёгни убедил Гуннара спросить у тебя об этом прямо. Гуннар опасается, что такой вопрос может отвратить тебя от него, но все же согласился его задать. Тебе лишь нужно убедить его в том, что вы с Сигурдом не были вместе. И, конечно, тебе следует вести себя так, будто ты искренна. Ты не должна злиться, напротив, говори с ним ласково…
— Что ты несешь! — воскликнула она. — Я не давала Гуннару повода для подозрений…
— Нет, дала. Твоя нежность к Гуннару проявилась только после возвращения Сигурда. Это и пробудило подозрения. Как ты сама этого не видишь? Хоть уста твои и пальцы и обращены к Гуннару, глаза по-прежнему ласкают Сигурда дольше, чем принято при обычном разговоре. Поверь мне, Гуннар все знает.
— Это неправда! — крикнула валькирия. Потом она оглянулась и стала говорить тише. — Если кто и пробудил в Гуннаре подозрительность, так это ты. Да ты же ходишь с кислой миной, ни с кем не промолвишь и слова! Вот что насторожило Гуннара. Тебе нужно вести себя так, будто ничто не отягощает твои мысли…
Эти слова застали меня врасплох. Я никогда об этом не задумывалась, но теперь поняла, что в этом есть доля истины.
— Хорошо, — согласилась я. — Но я хочу, чтобы ты дала мне слово, что поступишь так, как я тебя прошу, когда Гуннар придет к тебе со своим вопросом.
— А почему ты решила, что я поступлю иначе?
— Я знаю твой характер. В порыве гнева на Гуннара… или на Сигурда…
Брунгильда улыбнулась.
— Я придержу язык. Даю тебе слово. Но за это попрошу у тебя кое-то взамен.
— Я сказала, что отправлю Сигурда к тебе. Этого не достаточно?
— Глупая. Он бы пришел ко мне и без твоих понуканий, если бы это не было так опасно.
— Тогда вот еще что… У реки ты говорила, что найдешь способ быть с Сигурдом с началом нового сезона урожая. Я думала об этом. Когда мы отправимся к франкам, я скажусь больной и попрошу тебя поехать со мной в качестве лекаря. Тогда вы с Сигурдом сможете делать все, что пожелаете.
— И кто поверит в то, что ты хочешь быть рядом со мной?
— Все, если будут видеть, как мы разговариваем, смеемся и гуляем вместе. Хоть это и неприятно для нас обеих, нам придется сделать вид, что мы — подруги, сестры, как ты однажды сама сказала. Особенно перед Хёгни и Гуннаром. У нас впереди вся зима. К наступлению нового сезона мы сумеем всех убедить. Так ты сможешь не только обеспечить себе место под крышей дома дяди Сигурда, но и заставить Гуннара поверить в то, что он был неправ в своих подозрениях. Я же скажу Гуннару, что больше не сомневаюсь в тебе и Сигурде, так как ты доказала чистоту ваших отношений. Я прошу тебя сыграть свою роль в представлении, которое пойдет на пользу нам обеим. Мне нужна твоя помощь, и не только сейчас, но и в течение всей зимы. Ты можешь устать от Сигурда и перестать заботиться о том, что с ним будет. Поэтому я даю тебе то, чего ты хочешь больше всего, сейчас, чтобы ты и дальше придерживалась нашей сделки.
— Откуда мне знать, что ты сама не нарушишь слова? Кто сказал, что ты не забудешь о договоре, освободившись от братьев и от меня, живя с Сигурдом в землях франков? И что случится, если ты устанешь от мужа, который любит другую, еще до того, как вы уедете в его земли? Что будет тогда, сестренка? Ведь именно ты можешь сказать Гуннару…
— Ты думаешь, мне легко далось это решение?
— Тогда докажи мне крепость своего слова. С тех пор, как Сигурд вернулся, у нас не было возможности побыть наедине. Дай нам ее, не позднее завтрашнего дня. Я встану рано и перед всеми предложу тебе пойти со мной в лес. А ты пойди к Сигурду и расскажи ему, что мы задумали. Когда он придет к нам, ты спрячешься. А после того, как я с ним… поговорю, мы с тобой вернемся из леса вместе. Здесь должно быть место, где любовники могли бы скрыться от досужих взглядов.
— К северу от нашего дома, за сосновым перелеском, стоит березовая роща. Туда никто не ходит, но…
На губах Брунгильды снова заиграла усмешка.
— Хорошо. Вот теперь мы с тобой договорились.

* * *

Вышло так, что нам с Брунгильдой не удалось исполнить задуманное. В тот же вечер, когда мы садились за стол, в зал вошли двое наших помощников и сообщили, что все приготовления к зиме окончены, наши слуги уже на пути домой, а значит, праздник можно устроить в любой день, когда мы пожелаем. Услышав это известие, Гуннар оттолкнул от себя рог для питья и вопросительно посмотрел на Хёгни. Тот медленно кивнул. Тогда Гуннар объявил, что назначает праздник на следующий день.
Но люди, похоже, не ожидали, что торжество случится так скоро. Они переглянулись с озадаченным видом, потом один из них воскликнул:
— Но это значит, что мы должны забить скот прямо сейчас! На дворе темнеет, а мы его еще не привели…
Хёгни прервал работника и повторил приказ Гуннара, в то время как Гуннар откинулся на спинку кресла, явно довольный собой. Работникам оставалось лишь с недоумением смотреть на хозяев и друг на друга.
Тогда мать попыталась прийти им на помощь.
— Это бессмысленно, — заметила она. — Нам понадобится целый день только для того, чтобы испечь хлеба и разделать мясо. Да и слуги придут совсем выбившимися из сил.
Гуннар ударил кулаком по столу так, что мужчины вздрогнули, а мать схватилась за сердце.
— Печь хлеба и разделывать мясо будем сегодня, — крикнул он. — Мы бургунды, и не боимся трудностей. — Гуннар хитро усмехнулся. — И я не желаю больше слышать возражений. — Потом он повернулся с улыбкой к Брунгильде. Та улыбнулась в ответ и взяла его за руку.
Помощники быстро поклонились и пообещали вернуться немедля с остальными людьми и скотом, который отобрали для забоя.
Гуннар и Хёгни оттолкнули от себя тарелки и вышли следом за ними. Мать велела мне быстрее закончить ужин и помочь ей с хлебами. Сама она уже выкладывала мешок с мукой рядом с каменной плитой у очага. Я наспех съела еще пару кусков и поспешила к матери. К моему удивлению, вскоре к нам подошла Брунгильда и спросила, может ли она нам подсобить. Мать повернулась ко мне, приподняв брови от удивления. Обратившись к Брунгильде, она лишь холодно ответила: «Конечно». Вскоре стало ясно, что валькирия никогда раньше не пекла хлеба, и я взялась объяснить ей, как это делается. Она молча выполняла мои указания, время от времени бросая на меня многозначительные взгляды, которые я истолковала следующим образом: у Брунгильды нет никакого желания заниматься изготовлением хлебов, но она сделает это, памятуя о нашей договоренности, хотя и придется отказаться от тайного свидания с Сигурдом. Наша игра началась.
Посреди всеобщей суматохи Сигурд остался за дальним краем стола в компании Гуторма. Он выглядел смущенным. Но мать быстро нашла ему дело — попросила убрать со стола. Когда Сигурд закончил, мать предложила ему выйти к дровянику и принести дров для очага, а также проверить, хватит ли факелов для той работы, которая там вскоре развернется. Сигурд выполнил все ее поручения без единого слова, но когда он вернулся в дом и мать начала перечислять множество новых заданий, Сигурд перебил ее, сказав, что у него есть собственное дело и оно не может ждать. С этими словами он ушел.
Когда тесто было вымешено и хлебы поставлены печься, мы с матерью, Брунгильдой и Гутормом пошли на улицу. К тому времени вернулись наши слуги, стали подходить работники со своими семьями, приводя скот. Братья соорудили из камней временный алтарь возле рощи. Вокруг него сразу же стали собираться люди. Луна, хоть и неполная, стояла высоко, да и на небе ни облачка, так что можно было прекрасно обойтись и без факелов. Неверный свет пламени факелов пускал наши тени в пляс, благодаря чему казалось, что вокруг царит бурное веселье. Давно уже мы не пировали вместе. Люди радовались грядущему празднику и удаче, которая посетила нас в этом году. Много говорили о памятном урагане и о том, что он мог значить. Сколько же нас собралось! Хотя по сравнению с тем, каким многочисленным народом мы были раньше, в Вормсе, — теперь нас осталось не больше горстки. Но тем не менее чудилось, что воздух напоен радостью, как в прежние времена.
Когда прозвучал приказ, мы встали большим кругом и, сжимая его, погнали скот в центр. Животные, напуганные сужавшимся вокруг них кольцом, лягались и блеяли. Дети визжали от восторга. На шеях скотины висели сплетенные слугами густые гирлянды из листвы и цветов, и когда скот стал метаться и беспокоиться, оторвавшиеся лепестки заполнили воздух подобно снежинкам. Когда Гуннар схватил первую овцу, мы запели. Мы возносили хвалу Водену, молили послать мягкую зиму, благодарили за мед — дар, который освобождает сердца мужчин и развязывает языки. Мы просили Водена не дать нам поступить с его даром неверно, но сохранить память и крепкий рассудок, способность принимать решения и смелость. Мы пели для духов ветра, грозы, огня и воды, умоляя их сжалиться над нами. Мы пели для Фригг, жены Водена, и Фрея, ее брата, обращаясь с просьбой благословить наш праздник и свадьбы, которые будут играть во время него. Мы пели для Тора, благодаря за посланный нам урожай, который, за исключением того зерна, что было унесено ураганом, лежал в хранилищах и обеспечивал нам еду на зиму. И все это время луна взирала на нас с теплой улыбкой, как мать смотрит на своих играющих детей. Наши голоса вытеснили тишину. Кровь животных текла по алтарю, и каждый его камень приобрел мерцающий алый цвет. Вскоре собравшаяся возле алтаря лужица превратилась в ручей, который побежал вниз, в рощу, окружая корни деревьев, неся животворное тепло. Мы чтили смерть животных, ведь они, расставаясь со своей жизнью, давали нам возможность выжить.
Отдавшись на волю пляшущим бликам и теням, сливаясь с многоголосьем бургундов, я вскоре ощутила, что оказалась у того источника гордости, о котором мне когда-то пытался рассказать Хёгни. Весь день я сомневалась в правильности своего решения, но теперь я почувствовала уверенность в себе. Я все-таки права, поступившись своим счастьем ради безопасности Сигурда. На пепелище, которое некогда было моим сердцем, я почувствовала пробуждение новой силы. Я напомнила себе, что я — бургундка. Я — Гудрун, дочь великого короля и воина, племянница величайшего из королей, когда-либо живших на этой земле, а вскоре стану женой человека, победившего дракона и вернувшегося домой с его золотом. Почему же я так долго не черпала гордости в последнем из перечисленных мною обстоятельств?! У меня много точек для опоры, и они помогают мне в жизни так же, как зерна, дарованные Тором, помогают нам продержаться зиму.
Когда жертва была принесена и возле алтаря выросла целая груда внутренностей животных, мы прекратили петь. Несмотря на всеобщую суету многие малыши уснули прямо на руках у матерей. Дети постарше пристроились возле камней и стволов деревьев, и отцы стали их тормошить. Гуторму удавалось бодрствовать, но он не отрывался от моей юбки, посасывая палец с безразличным выражением.
Толпа начала быстро расходиться, потому что было уже поздно, а уставшим работникам и слугам следовало восстановить силы перед завтрашним днем. Вскоре возле алтаря остались лишь братья и несколько слуг, чтобы освежевать туши и разделать мясо. Я отвела Гуторма в дом и пела ему те же самые песни, которые мы обращали богам, до тех пор, пока он не уснул. Вошла Брунгильда и без слов растянулась на своем матрасе. Вскоре легла и я. Мать и несколько слуг все еще находились в зале, вынимая хлеба из очага и заворачивая их в полотенца. Они тихо разговаривали между собой, и я уснула, убаюканная их речью.
Проснулась я рано. Осторожно выбралась из спальни, чтобы не разбудить остальных. Пройдя через зал, я заглянула в комнату братьев. Гуннар и Хёгни, бодрствовавшие большую часть ночи, теперь крепко спали. Но Сигурда среди них не оказалось. Это меня напугало. Я знала, куда он поехал, и надеялась, что он вернется еще до рассвета. Неужели с ним что-то случилось? Или еще хуже — его отвращение ко мне и к свадьбе так сильно, что он решил забрать золото и бежать? Я открыла дверь, стараясь сделать это как можно тише, но она заскрипела, поэтому я не стала затворять ее. Небо уже было ясного голубого цвета, ветви далеких сосен мягко покачивались на ветру. И тут я увидела, как на тропе, ведущей на запад, показался Сигурд. Он ехал верхом, придерживая свободной рукой мешок, свисавший с седла.
Заметив меня, Сигурд улыбнулся, и это была уже не жалкая улыбка, к которой я успела привыкнуть, а та, прежняя, которой я дорожила, пока отчуждение не разъединило нас. Тронутая его вниманием, я направилась к нему. Подъехав, Сигурд соскочил с коня и обнял меня. На мгновение он прижал меня к себе так крепко, что мне даже стало странно, как я могла усомниться в его любви. Последний раз он обнимал меня так, когда я проснулась в хижине Кламара и узнала, что он уже вернулся с гор.
Тогда его присутствие в хижине показалось мне продолжением сна. Сейчас меня посетило то же чувство. И пока я не очнулась от этой грезы, все недавние события выглядели неправдоподобными. Но сон улетучился, и я тут же вспомнила, что за нами может наблюдать Брунгильда. Если она заметит, что мы так долго обнимаемся, то решит, будто я не сдержала своего слова. Я резко отстранилась от Сигурда со словами:
— Тебя не было вчера с нами, когда забивали скот! Все бургунды собрались, и многие спрашивали о тебе.
— Если бы я остался, — рассмеялся Сигурд, — то мне пришлось бы пропустить праздник. Я и так гнал коня изо всех сил, чтобы успеть к рассвету. Уехал вчера в такой спешке, что позабыл взять с собой лопату. А я очень глубоко зарыл золото, его не так-то легко выкопать голыми руками. — Сигурд протянул мне руки. — Я должен отдохнуть.
— Тогда иди в дом. Все еще спят. Мы легли очень поздно.
— Не знаю, смогу ли я уснуть. Боюсь, что слишком возбужден. — Он улыбнулся еще шире.
Оглянувшись на дверь, я коснулась руки Сигурда, приглашая поговорить еще.
— Как давно я не наслаждался великолепием золота богов, Гудрун! — воскликнул он. — Я уже и забыл, как оно прекрасно! По правде говоря, я потратил на поездку больше времени, чем должен был, потому что просто не мог оторвать от золота глаз. А потом мне понадобилась целая вечность, чтобы отобрать те сокровища, которые понравились бы Гуннару. Сидя в одиночестве под лунным светом, я снова вспомнил свое путешествие в горы. Снова пережил радость торжества от достигнутого… Вот что я понял, Гудрун: когда мужчина идет на битву, он чувствует себя мужчиной с головы до ног. Он как бы наполняется новой жизнью, будто он уже не просто человек, но и немного бог. Вот что я ощутил, когда отправлялся в горы. И благодаря своим трофеям я сохранял это чувство. Но почему-то постепенно, почти незаметно, это ощущение наполнявшей меня силы и победы стало от меня ускользать. Так бывает, когда битва окончена, а воины вернулись по своим домам. Я думал, что… да, что эта сила, эта власть останутся со мной навсегда. Я не знал, как скоротечно блаженство. Но теперь, снова коснувшись золота, я почувствовал, что ко мне вернулось ощущение того, что я сделал и кто я такой! Я боюсь засыпать, чтобы не проснуться опять без него. Понимаешь, что я хочу сказать? Только не считай меня сумасшедшим…
— Конечно, понимаю, — воскликнула я. Мне хотелось рассказать ему о той силе, которая наполнила меня прошлым вечером и которая позволяет мне теперь понять Сигурда. Но потом осознала, что не смогу ничего объяснить, не поведав сначала о поступке, который совершила перед этим. — У тебя есть все основания гордиться собой, — продолжила я. — Даже боги гордятся своими подвигами. Но теперь иди. Поспи. То, что ты чувствуешь сейчас, останется с тобой, когда ты проснешься, потому что о твоей силе не даст забыть вот этот мешок золота. Да и я тебе напомню, как, впрочем, мне следовало сделать гораздо раньше.
Сигурд сжал мою руку, затем отпустил.
— Ты так добра ко мне, Гудрун.
— Разве может быть иначе?
— Дозволишь ли ты мне попросить еще кое о чем?
— Проси о чем угодно, — сказала я с надеждой.
— Подними одного из своих ленивых слуг. Пусть он расседлает Грани, напоит и накормит его. Я сильно гнал коня этой ночью. Потом пусть тот же слуга принесет этот мешок в мою спальню и поставит рядом со мной. Не пытайся поднять его сама, он слишком тяжел. И, конечно, не упускай слугу из глаз, пока он не отнесет золото на место.
— Я сделаю все так, как ты просишь. А теперь иди.
Сигурд передал мне поводья Грани и пошел. По его походке я поняла, что он едва держится на ногах от усталости. Ощущение нереальности нашей встречи и беседы стало исчезать. Страстное объятие, которым он меня встретил, оказывается, было вызвано лишь его восторгом от золота. Ничем больше. Я повернулась и посмотрела на мешок. Потом мне вспомнились слова проклятья, и сердце в груди забилось тяжело и неровно. Мне почудилось, что я чувствую зло, сочащееся сквозь мешок. Мне хотелось ударить Грани и крикнуть: «Прочь! Пошел прочь!» Но конь обязательно вернется к своему любимому хозяину.

* * *

В середине дня, когда солнце стояло в зените на ясном небе, пришел Гомел, дорогой нам старейший слуга, который жил с нами с тех времен, когда отец был мальчиком. Гомел сказал, что ванна для нас с Брунгильдой готова. Мысль о том, что я снова буду купаться с валькирией, заставила меня содрогнуться, но я решительно взяла мыло и пошла за Гомелом. Брунгильда последовала за мной. Мы направлялись к купальне, от которой поднимался густой пар. Гомел попробовал воду рукой и, довольный тем, что она нагрета как нужно, оставил нас одних. Воздух был холодным, поэтому мы с Брунгильдой быстро разделись и опустились в воду. Мы мылись, не произнося ни слова. Я распустила волосы. Теперь, когда мы с Сигурдом больше не невеста и жених, я снова стану носить их распущенными, но покрытыми сеткой, как у всех замужних женщин. От Брунгильды ожидают того же самого, но я сомневалась, что она последует нашим традициям.
Купальня была рассчитана только на одного человека. Нам пришлось сидеть совсем близко друг к другу, дожидаясь, пока солнце высушит наши волосы. Молчание становилось слишком напряженным. Глянув на Брунгильду и обнаружив, что она взволнована, я почувствовала, как на меня накатывает смех, хотя ничего смешного в моей ситуации не было. Сквозь листву окружавших купальню деревьев я не видела семьи наших работников, прибывшие на праздник, но хорошо слышала их голоса. Мне не терпелось присоединиться к ним. По-прежнему не говоря ни слова Брунгильде, я выбралась из купальни и стала одеваться. Гомел ждал с другой стороны кустарника, стоя спиной к нам. Когда я подошла, он прижимал к лицу венок, который собирался возложить мне на голову. У его ног лежал второй венок, для Брунгильды. Увенчав венком мою голову, Гомел улыбнулся и поцеловал меня.
— Да пребудут с тобой сегодня боги, — прошептал он.
В моих глазах тут же стали собираться слезы. Меня охватило непонятное ощущение счастья, которого, как мне казалось, уже не могло наступить.
Места в нашем доме не хватало, чтобы вместить всех работников и членов их семей, но боги даровали нам прекрасный день, и многие из гостей согласились откушать на дворе. Поэтому всюду звучали песни и смех, люди ели, пили, танцевали и смеялись. Когда все насытились, Гуннар взял арфу и начал играть. Тут же в зале смолкли все голоса. Музыка наполнила дом и выплеснулась из дверей. Во дворе тоже стихли песни, и люди стали тесниться поближе к дверям, чтобы послушать Гуннара. Когда он закончил петь, на его место стали выходить другие желающие. Поскольку история бургундов полна печальными событиями, то и песни в основном звучали грустные, и вскоре в глазах большинства гостей в зале заблестели слезы.
И вот вперед вышел Хёгни, он тоже вызвался петь. Все заворчали, поскольку знали, что Хёгни — неважный певец, да и Гуннар не отказывал себе в удовольствии подшутить над братом. Но па этот раз, казалось, Гуннар готов был послушать пение брата, потому что положил руки па струны сразу же, как Хёгни сказал, что исполнит песню, которую никто раньше не слышал. Люди любят новые песни, поэтому все постарались устроиться как можно ближе к певцу.
Гуннар стал играть, а Хёгни, которому было явно не по себе, откашлялся. Сначала его голос вызывал сдавленные смешки, но когда он завершил вступление и стал петь о гномах, ходивших по земле со дней ее сотворения, и о богах, населявших ее подобно людям, все затихли.
Я поняла, что песня Хёгни посвящена Сигурду. Меня смущала внезапная перемена в отношении братьев к Сигурду, но переполнял восторг от того, что люди, наконец, услышат о подвиге Сигурда. Пусть даже о нем споет Хёгни. Я с трудом пробралась сквозь толпу, чтобы встать рядом с Сигурдом.
Он улыбнулся мне и снова перевел взгляд на Хёгни. По его лицу, выражавшему лишь легкую заинтересованность, я догадалась, что он еще не понял, о ком будет песня. Но когда Хёгни дошел до той части истории, когда в наш дом пришли франки, губы Сигурда дрогнули, он улыбнулся шире и взял меня за руку.
Я тут же разыскала глазами Брунгильду. Она стояла в противоположном углу комнаты, прекрасная как никогда в сшитой специально для нее рубахе. Нас разделяло слишком много людей, чтобы она заметила мою руку в руке Сигурда. Пока Хёгни пел, как Сигурд и Реган поднимались в высокие горы, с трудом вдыхая разреженный воздух и прячась от снежных великанов, лицо моего жениха покраснело, а глаза увлажнились. Теперь его улыбка была широка и тверда, будто вырезанная из дерева. Хёгни описывал дракона слишком точными словами, чтобы составить эту песню самому. Я подумала, что Гуннар все же нашел время, чтобы задать Брунгильде свой вопрос. Судя по всему, ее ответ пришелся ему по нраву.
Наши работники стояли без движения, слушая о том, как Сигурд убил дракона. Многие оборачивались или тянули шеи, чтобы посмотреть на него, а те, кто находился рядом, клали руки ему на плечи. Когда песня закончилась, мало кто шутил о голосе Хёгни, и не было ни одной пары глаз, которая бы не искала Сигурда. Бургунды ждали его речи. Я отпустила руку Сигурда и отступила на шаг. Но он, никогда раньше не терявшийся в словах, казалось, лишился дара речи. Его лицо все еще пламенело, он с трудом и часто сглатывал, будто пытаясь сдержать свои чувства.
Молчание стало неловким, и, наконец, один из наших работников прошептал:
— Ты должен обратиться к людям, сынок. Они ждут.
Сигурд обернулся и посмотрел на него с недоумением. Затем перевел взгляд на братьев и крикнул:
— Погодите!
И, повторяя: «Пропустите! Пропустите!» — исчез в спальне Гуннара и Хёгни. В зале поднялся гомон, пока гости гадали, что Сигурд станет делать дальше. Но гул тут же затих, когда франк появился с мешком за спиной. Толпа расступилась, пропуская его к месту Гуннара.
Сигурд положил мешок у ног Гуннара и низко ему поклонился. Затем он поклонился Хёгни, стоявшему рядом.
— Братья, — громко сказал он. — Я принес вам выкуп за свою невесту, Гудрун. То самое золото, о котором вы так чудесно пели.
Весть о том, что происходит в зале, мгновенно распространилась за пределы дома. В зале стало еще теснее. Ни один человек в нем не смог бы сдвинуться с места даже если бы захотел. Возле двери тоже собралась толпа. Вытягивая шеи, люди стремились протиснуться внутрь. Только дети держались поодаль, но лишь потому, что стоявшие у двери взрослые отогнали их прочь.
Гуннар поднялся и вернул Сигурду поклон. Хёгни сделал то же самое. Затем, снова сев на место, Гуннар наклонился и вытащил из мешка прекрасный золотой кубок. Рассмотрев его, Гуннар широко улыбнулся и высоко поднял кубок над головой, чтобы все остальные тоже могли его видеть. Толпа взревела. Гуннар светился от счастья. Призвав всех к молчанию, он снова согнулся и вынул из мешка корону, похожую на ту, что носил мой дядя в Вормсе, но куда более красивую, украшенную такими драгоценными камнями, каких я никогда не видела раньше. Гуннар был в восторге. Смеясь, он все крутил и крутил корону в руках. Его смех подхватили другие, стремясь увидеть, что могло его так порадовать. Когда Гуннар взметнул руку с короной вверх, толпа снова закричала, только гораздо громче. Те, кто был на улице, еще усерднее стали пробиваться внутрь, поднялся настоящий шквал ликования.
Так, одно за другим, из мешка появились все сокровища. Как же мы им дивились! Еще шесть кубков, кольца и браслеты — все украшены камнями, подобно короне. Гуннар нашел в мешке золотые шлем и щит и даже золотой поднос, ручки которого были искусно сделаны в виде поднявшихся на дыбы медведей. И все эти сокровища покрывала такая красивая резьба, что никому не пришло в голову усомниться в их принадлежности богам. Однако последнее из сокровищ было настолько прекрасным, что все остальные показались по сравнению с ним обыкновенными поделками.
Гуннар долго не мог на него насмотреться. И все это время наши гости тянулись вперед и толкались, чтобы увидеть, что же его так задержало. Гуннар открыл рот и широко распахнул глаза, его взгляд метался между Сигурдом и мечом, лежавшим на его коленях, будто он никак не мог поверить в то, что увидел. Хёгни, смотревший через плечо Гуннара, был поражен не меньше брата. Гунпар какое-то время держал руку над рукоятью, будто бы хотел коснуться ее, но боялся осквернить. Он долго не мог прийти в себя, но наконец улыбнулся и тут же расхохотался. Затем Гуннар решительно взял меч в руки и встал, подняв его над головой. Толпа сначала замолчала, потом зашумела, и этот шум перешел в рев.
Гуннар смеялся и кивал людям.
— Это меч самого Водена! — крикнул он, и в глазах его засверкали слезы.
Люди снова стали толкаться, и я оказалась в углу, где меня чуть не задавили. Гуннар повернул меч в руках и взял за клинок, чтобы все смогли видеть рукоять. Я стояла достаточно близко, чтобы рассмотреть, что ее украшала гравировка в виде драконов, медведей, кабанов и других животных. На дворе было еще светло, но свет в зале быстро иссякал, поэтому кто-то зажег факел и вставил его в подставку на стене. И стоило свету огня пасть на меч, как тот ожил, засверкав так ярко, будто сам был источником света. Ослепленные гости вновь затихли в почтении, а потом опять поднялся рев, в котором слышались хвалебные крики Сигурду и добрые пожелания Гуннару. Наконец Гуннар положил меч, подошел к Сигурду и обнял его. Они обменялись словами, которых я не слышала из-за криков. Потом Гуннар поднял руку, чтобы успокоить толпу. Но люди стали кричать, что хотят увидеть меч еще раз. Гуннар взял меч, и все замолчали.
— Друзья, — сказал он. — Бургунды, вы слышали, как мой брат пел о путешествии Сигурда, а теперь увидели добытые им сокровища. — Опять раздались крики, и Гуннар терпеливо дождался, пока они не смолкли. — Этот меч, меч Водена, лучшее из сокровищ дракона, мой побратим передал мне, чтобы я вел свой народ на подвиги, которые делают людей героями. Меч жаждет крови, и я это чувствую!
Люди закричали еще громче, чем прежде. Глаза Гуннара блестели, а улыбка его стала напоминать оскал одного из чудесных зверей, изображенных на рукояти меча. Ему пришлось долго ждать, пока толпа успокоится и позволит говорить дальше. Потом голосом, заставившим меня вспомнить об отце, он крикнул:
— Меч жаждет крови римлян, которые называют себя нашими союзниками, но отбирают у нас слуг и урожай. Меч жаждет крови гуннов. Он не зря нашел ко мне дорогу. Я никогда больше не посмею назвать себя вашим королем и предводителем, если не поклянусь сейчас, на этом самом месте, что этот меч, так долго пролежавший в драконовой пещере и теперь жаждущий крови, будет ею напоен!
И тут толпа издала невероятно громкий вопль. Гуннар, так сильно дрожавший от возбуждения, что были видны вены, пульсировавшие на его шее, сел и стал передавать золотые сокровища стоявшим рядом с ним людям, чтобы те тоже могли их рассмотреть и передать другим. Когда Гуннар раздал все предметы, он встал и положил меч на полку над своим креслом. Потом он направился к гостям, все еще не в силах оторвать взгляда от своего сокровища, чтобы призвать их наполнить бокалы и начать праздновать.
Все стали пить. Часть гостей вышла на улицу, мы заново разожгли очаг, и те из нас, кто остался в зале, начали петь и танцевать вокруг него. И если среди нас и был человек, считавший клятву Гуннара неразумной, то держал это в себе, не показывая другим.
Наступила ночь, столы снова собрали и поставили на них мясо, фрукты и хлеба. И снова наши гости отведали угощенья. Потом зал расчистили для церемонии. Гости казались удивленными, будто во всеобщем восторге, вызванном дарами Сигурда, они успели забыть о том, ради чего эти дары принесены. Смеясь над собственной несообразительностью, люди освободили место возле очага, образовав вокруг него плотное кольцо.
Гуннар позвал Брунгильду, и она вышла вперед, встав рядом со мной. Потом мы с ней вместе трижды обошли очаг, и трижды наши гости пели песню с добрыми пожеланиями. Потом каждая из нас сняла браслеты, которые утром дала нам моя мать, и бросила их в огонь, чтобы умилостивить его, дабы в будущем он приносил нам только тепло, а не смерть и разрушение. Когда Сигурд и Гуннар приблизились и встали рядом, нам передали кубки со свадебным элем, который мы выпили перед свидетелями. И снова зазвучали песни, последняя из которых описывала счастье Водена и Фригг в их первую брачную ночь. Потом гости разделились на две группы: одна проводила Гуннара и Брунгильду в их спальню, а вторая — нас с Сигурдом в нашу.
В спальне к своему удивлению я обнаружила крепко спящего Гуторма. Я совсем забыла о нем и сейчас только вспомнила, что видела его сегодня лишь мельком, и то утром. Наши свидетели стали кричать, пытаясь его разбудить, но их голоса не заставили его даже пошевелиться. Тогда Сигурд повернулся к ним и поднял руку, призывая замолчать. Те, недоуменно пожав плечами, удалились, позволив Сигурду задернуть за ними полог.
— Он ведь не проснется? — спросил Сигурд.
— Нет, в этом ты можешь быть уверен, — торопливо ответила я.
Сигурд взял меня за руку, и мы вместе сели на пуховик. Было темно, и я почти не различала его лица. Мне вспомнились Брунгильда, которая сейчас была с моим братом в другой спальне, и наш договор. Тревожась, что не смогу сдержать своего слова, я заговорила о том, что весь вечер переполняло мое сердце.
— Ты сегодня оказал бургундам великую честь, — осторожно начала я, — Если бы я отправилась в горы, убила дракона и добыла его сокровища, то боюсь, оставила бы себе меч войны, чтобы он поддерживал доблесть моего народа. А ты нашел в себе силы расстаться с ним.
Сигурд рассмеялся и отпустил мою руку. Потом он прилег, опершись на локоть.
— У меня было на это две причины, Гудрун. — Он на мгновение задумался. — Нет, на самом деле их было даже три. Во-первых, отдавая меч бургундам, я хотел заверить их в том, что, когда придет время сражаться, бургунды и франки всегда будут биться на одной стороне.
— Но мы и так союзники еще с тех времен, как мой народ поселился в Вормсе, и даже ранее.
— Это так. Но наступили странные времена. Когда я вернулся в родной дом, то узнал, что один из моих двоюродных братьев грозил обратиться к Аттиле и Бледе, чтобы предложить им союз.
— Не может быть, чтобы среди франков нашелся такой человек!
— Но у него есть на то причины. Он дальновиден и подобно Гуннару считает, что придет день, когда Аттила выступит против Западной империи. Тогда, как ему кажется, франки должны выступить на стороне будущего победителя.
— Скажи, что ты не согласен с ним!
— Конечно, нет. Как и его отец, брат Грипнера и моего отца. Ты же знаешь, что франки никогда не были так едины, как твой народ. У нас много вождей, и отец моего брата — один из них. К его словам прислушивается каждый, и когда его не станет, что произойдет уже скоро, то так же будут прислушиваться к брату. Если только его брат не оспорит право на трон. Впрочем, не стоит думать об этом, пока гунны заняты переговорами с Восточной империей. Это всего лишь мысли о будущем. Так от, я отдал меч Гуннару, потому что верю, что даже мой брат хорошенько подумает о своей затее, узнав, что меч самого Водена попал в руки бургундов. Я хочу, чтобы гауты объединились и, когда придет время выбирать, все вместе сделали бы правильный выбор.
— Но многие гауты уже сделали свой выбор.
— Да, и поэтому так важно сохранить единство среди тех, кто его еще не сделал.
— Я горжусь твоими поступками и побуждениями, — тихо произнесла я. — Но ты говорил о трех причинах.
Сигурд вздохнул.
— Ты не будешь мною гордиться, когда услышишь уже о второй причине, но я все равно должен тебе сказать. Я лишь надеюсь, что ты не рассердишься на меня, если я раскрою тебе свое сердце…
— Ты теперь мой муж. Говори.
— Твои братья последнее время мной недовольны. Думаю, ты это заметила. Я просто хотел купить их благосклонность.
Я поискала в темноте глаза Сигурда, но свет из зала не проникал сквозь тяжелую завесу спальни, и тот скудный лунный свет, что попадал к нам сквозь крохотное окошко над нашими головами, позволял мне лишь угадать очертания его тела.
— Давай не будем больше говорить о второй причине, — торопливо добавил он. — Спроси меня о третьей.
Я с радостью согласилась.
— В чем же третья причина? — спросила я.
— А третья причина — это ты.
— Я? Как это?
Сигурд взял меня за подбородок и притянул к себе.
— Я очень давно и сильно тебя люблю, Гудрун, и считаю, что выкуп за мою невесту долл&lt;ен быть достоин этой любви…
И снова я всматривалась в лицо Сигурда, пытаясь угадать его выражение. Наши лица приблизились настолько, что я чувствовала его дыхание на своей щеке, но видеть его по-прежнему не могла. Последний раз, когда Сигурд говорил о своей любви, в словах его ощущалась неуверенность, наверняка они были лишь ответом на мои слезы и ревность. Неужели я опять вынудила  его их произнести? Или, может, он снова, как утром, перепутал нежность ко мне с восторгом от золота? Что бы ни стало тому причиной, его нынешнее признание оказалось для меня полной неожиданностью. Оно лишь еще больше запутало то, что и так было запутано. Сигурд поцеловал меня, а я заставила себя думать о последствиях этого поцелуя. Пойдет ли Сигурд к Брунгильде, если он снова меня полюбил? Но он не мог меня полюбить. Я же — маленькое пугливое существо, меня нельзя любить. А если не пойдет, то что же будет дальше? В конце концов, я заключила сделку. Я отпрянула и прервала поцелуй. Но Сигурд рассмеялся и опять начал меня целовать. В его объятиях я стала такой беспомощной, что подумала: «Еще немного, еще один поцелуй, и я произнесу то, что собиралась». Из зала доносились голоса празднующих гостей. Разум мой из последних сил призывал меня покончить с сомнениями и сказать все прямо сейчас, но сердце так пело от радости и прикосновений Сигурда, оттого, что мы, наконец, одни, или почти одни, в спасительной темноте спальни, так просило подождать еще чуть-чуть… У меня еще будет время исправить последствия моей слабости… Я отвратилась от голоса разума и отдалась мужу.

14

Я проснулась в объятиях Сигурда, ощущая на щеке его дыхание, прикосновение его кожи. И тут же мне подумалось, что прошлое мешало моему нынешнему счастью. Поэтому я изменила прошлое. Сначала я убедила себя, что неправильно поняла подслушанный мною разговор между братьями. Их слова на самом деле были пустой болтовней досужих людей, которые не в силах справиться со своей судьбой. Касаясь пальцем губ улыбающегося во сне Сигурда, я думала о том, как тяжело моему брату, королю, осознавать, что его народ слишком слаб и малочислен, чтобы воспротивиться врагу. Как и наш отец, Гуннар оставался королем лишь формально. И словно чтобы доказать обратное тому, кто мог бы с этим поспорить, Гуннар с годами стал толст и гневлив. Но спорить было некому. У наших дверей не стояли посланцы других племен с дарами и предложениями о союзничестве. Даже наши собственные подданные обращались к Гуннару как с старшему сыну прежнего короля — преимущественно за тем, чтобы истолковать законы и вспомнить о прошлом. Неудивительно, что Гуннар увидел в сокровище Сигурда возможность изменить нашу горестную участь. Теперь я жалела его всем своим ожившим, трепещущим сердцем. Я убедила себя в том, что между словами и действиями лежит огромная пропасть, которую Гуннар и не намеревался преодолевать. Ибо если он действительно собирался действовать, то сделал бы это незамедлительно, как поступал всегда. Но он обратился за советом к Хёгни, от которого не мог ожидать ничего, кроме сопротивления такому замыслу. Гуннар лишь грезил о делах, но, распознав в своих мечтах злые помыслы, пожелал, чтобы его остановили. А теперь он получил меч войны. Все беды кончились.
К тому же я стала по-новому относиться к Брунгильде. Мысль, что она присоединится к нам, когда мы поедем в земли франков, я отложила на потом. Что же касается настоящего, я решила следующим образом: если Брунгильда и Сигурд хотят быть вместе — значит, так тому и быть. Опасность, что их связь раскроют, не даст им встречаться слишком часто. Брунгильда, в отличие от меня, еще не знает, что Гуннар не насытится ею за одну ночь, а пожелает ее вновь и вновь. И в те ночи, когда Гуннар станет заключать Брунгильду в страстные объятия, Сигурд будет принадлежать только мне. И если наступит день, когда Сигурд отвернется от меня — а я в это уже почти не верила, — то в утешение мне останутся воспоминания о моем невыразимом счастье.
И так я обманула себя. Мне это настолько хорошо удалось, что, лишь единожды обдумав эти проблемы, я к ним больше не возвращалась.
В дальнейшем я только укрепилась в своем решении. На следующее же утро после свадьбы, когда мы встретились в зале, чтобы разделить остатки праздничного стола, Брунгильда даже показалась мне довольной. Гуннар изменился так, как мог измениться мужчина. Он беспрерывно сонно улыбался. Подобно мальчику, смущавшемуся собственного счастья, он не смел поднять глаз. Его лицо горело румянцем. Неловкие движения, когда он резал мясо или преломлял хлеб, выдавали, что мысли Гуннара витали где-то вдалеке отсюда. Ел он торопливо, запихивая в рот гораздо больше еды, чем пристало, но делал это с такой детской улыбкой, что я не могла удержаться от смеха. Услышав мой смех, Брунгильда посмотрела на меня и тоже улыбнулась, будто бы говоря: «Да, я все же обрела счастье с твоим братом». Когда же мой брат закончил трапезу и, зевая, сказал, что должен еще немного отдохнуть, валькирия быстро доела свой завтрак и последовала за ним в спальню. Едва завеса за ними закрылась, до нас донесся счастливый смех Гуннара. Мать покраснела, а Хёгни усмехнулся.
— Никогда не женюсь. Как я погляжу, мужчина от этого дела становится глуп и ленив, — заметил он.
Так прошло семь дней. Становилось все холоднее, и мы со дня на день ожидали первого снега. Теперь никто не торопился вставать по утрам, выбираться из-под теплых шкур, чтобы приступить к своим обязанностям или, как это обычно делала Брунгильда, погулять по лесу. Вечерами после ужина мы собирались вокруг очага и занимались тем, чем обычно занимаются люди. Хёгни чинил инструменты и точил оружие, Сигурд мастерил новые сапожки для Гуторма. Мы с матерью разбирали шерсть, которую напряли слуги, в то время как Брунгильда праздно сидела и слушала песни Гуннара.
Однако на восьмой день все изменилось. В то утро Гуннар вышел из спальни один. Он больше не улыбался своей мальчишеской улыбкой, к которой мы все уже привыкли. Ни на кого не глядя, Гуннар схватил со стола кусок хлеба и быстро вышел во двор. Хёгни отставил в сторону свою тарелку и поспешил за братом. Спустя некоторое время появилась Брунгильда. Должно быть, она полагала, что уже полдень, потому что, увидев за столом меня, Сигурда, мать и Гуторма, сильно удивилась и тут же удалилась обратно в спальню. Мы даже не успели пригласить ее за стол.
Мы с матерью находились во дворе, ухаживая за овцами, когда Брунгильда, наконец, вышла из дома. Не глядя в нашу сторону, она направилась прямо к Сигурду, который колол дубы, и что-то сказала ему, коротко и, похоже, грубо. Когда она развернулась, чтобы пойти, как обычно, в лес, Сигурд заметил мой взгляд и улыбнулся мне. Но мне эта улыбка издалека показалась какой-то подавленной, будто то, что сказала валькирия, было ему неприятно.
Чуть позже по просьбе матери я поручила одному из слуг приготовить купальню для Гуторма. Его страшно пугал пар, идущий от раскаленных камней, и мне пришлось раздевать брата силой. Как раз, когда я держала его руку, пытаясь снять тунику через голову, а второй он бил, словно силящаяся улететь птица, мне показалась, что я услышала что-то прямо за кустарником, опоясывавшим купальню. Я отпустила Гуторма и отогнула несколько ветвей. Как раз в это время мимо них шел Сигурд. Первым моим порывом было позвать его, чтобы он помог мне справиться с Гутормом. Но тут я заметила, что он смотрит куда-то прямо перед собой, и тогда, раздвинув еще пару веток, увидела Брунгильду, находившуюся на тропе, ведущей к березовой роще. Она ждала Сигурда, стоя в единственном прорвавшемся сквозь густые ветви луче солнца. И в этом свете она, с развевающимися на ветру, бьющимися вокруг сияющего лица длинными волосами, просто поражала своей красотой. Я отпустила ветви и повернулась к купальне. Гуторм, конечно же, сбежал. На камнях лежал его плащ. Я подняла его и зарылась в него лицом, чтобы заглушить звук рыданий. Мне подумалось, что я все еще могу приблизиться к тропинке и позвать Сигурда, чтобы он помог мне с Гутормом. Брунгильда увидит нас и скроется среди деревьев. Наверняка ей не хотелось, чтобы я знала об их встрече. А потом, когда Сигурд подойдет ко мне, обрадованный тем, что мне неизвестно, куда он шел, я воскликну, что Гуторму удалось бежать. Таким образом, я лишу их возможности встретиться… По крайней мере, в этот раз. Но я слишком долго об этом думала, и к тому времени, когда я вернулась к кустарнику, Брунгильда и Сигурд уже скрылись за поворотом тропинки. В тот же момент я поняла, что воспоминания о счастье не способны заменить само счастье. Мало того, именно они теперь делали мое существование невыносимым.
Я вышла из кустарника и направилась по тропе к лесу, коря себя за то, что стала так хитра и лжива. Я двигалась медленно, потому что под ногами шуршали сухие листья, и с каждым шагом я рисковала стать обнаруженной. Держа в руках плащ Гуторма, я поворачивала голову из стороны в сторону, чтобы казалось, будто я кого-то ищу. Под моей ногой хрустнула ветка, и я замерла.
— Гуторм! — тихо позвала я.
Мне никто не ответил. Когда сердце мое успокоилось, я поняла всю бессмысленность своей затеи и со слезами упала на землю. Поднявшись снова на ноги, я вернулась на тропу, но пошла по ней уже в обратном направлении… Я сидела, глядя на воду купальни и воображая себе то, что не смогла заставить себя увидеть воочию.
Спустя довольно долгое время я услышала шум на тропе и, приподняв ветви, увидела бегущего Сигурда. Он выглядел почти обезумевшим, и мне тут же пришло в голову, что он испугался, не прознает ли Гуннар о том, чем они с Брунгильдой занимались. Поглощенная собственным горем, я совсем забыла о Гуннаре и сейчас стала оглядываться в поисках Брунгильды. Ради Сигурда ее должны видеть возвращающейся вместе со мной. Но ее не было нигде поблизости. Я омыла опухшее от слез лицо, решив догнать Сигурда до того, как он вернется в дом. Но он успел переступить порог, когда я вышла на тропинку, ведущую к дому. Я поторопилась и оказалась в зале в следующее мгновение. Гуннар, находившийся там, сразу подскочил ко мне.
— Где Брунгильда? — спросил он, прищурившись. Сигурд стоял прямо за ним, пристально глядя на меня.
Я задумалась, стоит ли мне сказать, что мы только что расстались, но потом придумала кое-что получше.
— Наверное, ушла туда, куда обычно уходит, — сказала я. — Почему ты об этом спрашиваешь меня?
Гуннар развернулся, бросил взгляд на Сигурда, потом снова посмотрел на меня.
— Кое-кто из слуг заметил, как она шла не по обычной своей тропе, а по той, что вела к купальне.
Я глянула вверх, словно что-то обдумывая.
— Нет, он, скорее всего, ошибся, — произнесла я как можно спокойнее. — Я почти уверена, что видела ее идущей в сторону леса.
Гуннар схватил меня за руку.
— Я хотел спросить об этом Сигурда, но не нашел его возле дубов, где он работал. Похоже, он тоже сегодня гулял.
Я быстро сообразила, что вошла сразу же после Сигурда, а значит, он не успел что-либо сказать Гуннару. Разве что — будто он не видел Брунгильду. Тогда я стряхнула руку брата и заставила себя рассмеяться.
— Ты говоришь так, будто мужу и жене возбраняется уходить куда-то вместе.
Тут мать, накрывавшая на стол, неожиданно повернулась ко мне.
— А я-то думаю, куда же ты делась, — сказала она. — Гуторм прибежал без тебя. Мне казалось, ты собиралась его искупать.
— Я и собиралась, — снова рассмеялась я. — Я отвела его к купальне, как ты мне велела. Только он сбежал, маленький негодяй. А раз мне не удалось его найти, то я отправилась искать своего мужа. — И тут я протянула вперед плащ Гуторма, залитый моими недавними слезами. — Сейчас я это уберу. — И с этими словами я быстро направилась к спальне, чтобы не смотреть в глаза Гуннару.
Гуторм сидел в углу, где были свернуты наши подстилки. Он нашел в моей дыру и вытаскивал оттуда перья. Я встала рядом с ним на колени и обняла его и тут же услышала, как за моей спиной отдернулась завеса.
— Гудрун, я должен с тобой поговорить, — сказал Сигурд.
Я еще крепче обняла Гуторма.
— Не сейчас. Не видишь, Гуннар полон подозрений. Он думает, что ты был с его женой.
— Но Гудрун, именно об этом…
— Уйди! — резко прошептала я, бросив взгляд через плечо.
Но Сигурд остался на месте, глядя на меня с изумлением, поэтому мне пришлось встать и выйти самой. Стол был уже накрыт.
— Вот и хорошо! — воскликнула я, оглядывая его. — Мы с Сигурдом умираем с голоду после прогулки!
Гуннар уселся на свое место и с любопытством на меня посмотрел. Я улыбнулась ему, но выражение его лица не изменилось. Открылась дверь, и в зал вошла Брунгильда. Было очевидно, что она плакала. Валькирия затворила дверь и встала, прислонившись к ней спиной и пожирая меня негодующим взглядом, будто именно я была причиной ее расстройства. Испугавшись, что она может сказать что-нибудь противоречащее моим объяснениям, я снова заговорила.
— Видишь, как ты расстроил свою бедную жену! — воскликнула я, обращаясь к Гуннару. — Ты только посмотри на ее личико! Что ты сказал ей такого страшного этим утром, что она вернулась настолько же грустной, какой уходила?
— Да что это с тобой? — вскричал Гуннар. — Как смеешь ты говорить со мной в таком тоне?
— Прости меня, — прошептала я, опустив голову. — Это не мое дело.
Мать, разливавшая мед, сказала мне:
— Где Сигурд? Разве он не видел, что мы уже почти готовы ужинать? Сходи за ним, да приведи заодно и Гуторма.
Гуннар и Брунгильда жгли друг друга взглядами. Я встала и, направляясь к спальне, произнесла:
— Мы ходили довольно далеко. Неудивительно, что он захотел отдохнуть.
— А по-моему, ты сказала, что вы умираете с голода, — отозвалась мать.
— Да, и это тоже, — устало ответила я.
Я чуть отодвинула завесу и проскользнула в спальню. Сигурд держал Гуторма на коленях. Он смотрел на меня умоляющим взглядом, губы его дрогнули, не решаясь повторить просьбу.
— Пойдем, — сказала я. — Все уже за столом. — И поторопилась выйти, прежде чем он успел ответить.
Впервые за все время, проведенное в нашем доме, Брунгильда не стала просить Гуннара сыграть на арфе. Да и у него самого не было настроения для музыки. Вместо арфы он принялся вырезать из кости фигурку, которую начал прошлой зимой, но так и не закончил. Скульптура должна была изображать Водена, но походила на бога меньше всего. Нет, это одутловатое лицо, безумные глаза и искаженный гневом рот скорее напоминали самого Гуннара. Может быть, Гуннар тоже это заметил и поэтому работал над фигуркой без желания, все время откладывая в сторону и подолгу глядя в огонь.
Когда совсем стемнело, Гуннар отложил резьбу и громко сказал, что идет спать. Потом встал и пошел с низко опущенной головой, не сказав больше ни слова. Вскоре Брунгильда последовала за ним. Я немного подождала, потом отложила свою пряжу и пожелала Хёгни, матери и Гуторму доброй ночи. Мать, весь вечер сидевшая, поджав губы, ничего не ответила.
Я металась из угла в угол, когда в спальню вошел Сигурд. Закрыв завесу, он схватил меня за руки и сказал:
— Я должен с тобой поговорить, — Голос его был громким и требовательным. Я прикрыла его рот рукой и потянула в угол, где находились наши матрасы. Мне не хотелось быть рядом с ним, но я уложила его возле себя и накрыла нас обоих с головою, чтобы никто не подслушал нашего разговора.
— От того, что я скажу, тебе может быть очень больно, — начал он.
— Тогда позволь мне избавить тебя от страданий. Не надо рассказывать мне то, о чем мне и так уже известно, — ответила я. — Я знаю о той ночи в пещере с Брунгильдой. Она сама мне об этом сказала. И я знаю, что сегодня вы встречались. Я была за кустами возле купальни, когда ты проходил мимо них.
Наши лица приблизились настолько, что я почувствовала, как он резко вдохнул.
— Гудрун, — прошептал он.
— Позволь мне договорить. Я скажу тебе то же, что сказала и ей, хотя недавно уже пожалела об этом: я не буду мешать вашей любви. Но вы сегодня поступили опрометчиво. И поэтому мне пришлось лгать…
— Гудрун, я ее не люблю.
— Не надо меня обманывать! — воскликнула я. Потом заставила себя говорить тише. — Не надо меня обманывать. Я и так уже достаточно долго изображала дурочку.
— Гудрун, ты должна меня выслушать. Ты права о ночи в пещере. Это было. Я не знаю, как это произошло. Вернее, знаю и постараюсь тебе объяснить все, что смогу, если только ты согласишься меня выслушать. Но сегодня я встретился с ней, только чтобы сказать, что та ночь в пещере была ошибкой. Ты должна мне поверить.
Мне было трудно в это поверить, потому что весь день я убеждала себя в обратном. Но слезы радости уже наполнили мои глаза, и мне пришлось удерживаться, чтобы они не потекли по щекам. И честно говоря, мне не хотелось расставаться со своим гневом.
Не дождавшись ответа, Сигурд быстро продолжил:
— Ты видела ее лицо. Ты должна понимать, что я не лгу. Брунгильда пришла в ярость, когда услышала то, что я ей сказал. Она призналась, что вышла замуж за Гуннара только ради того, чтобы быть рядом со мной. И возмутилась тем, что я не объяснился с ней до свадьбы… А я ответил, что открылся бы ей, но она казалась счастливой с Гуннаром, к тому же у нас просто не было возможности поговорить. Брунгильда не поверила, что я предпочел ей тебя. Говорила, что я слаб и бесчестен и привязан к тебе лишь чувством вины. Да, я слаб и бесчестен. А мое чувство вины, Гудрун, держит меня крепче, чем собственная тень. Но моя привязанность к тебе не имеет к этому никакого отношения, и я сказал ей об этом. Тогда Брунгильда пала на колени, обвила руками мои ноги и поклялась в следующем: ты приходила к ней перед свадьбой и призналась, что не хочешь заниматься со мной любовью, молила валькирию о том, чтобы она стала моей любовницей, чтобы… Я ей не поверил. Но она настаивала на своем. Сказала, что мои поцелуи и объятия вызывают в тебе лишь отвращение. Велела мне спросить тебя об этом. Я ответил ей, что она лжет, но она не сдавалась. Брунгильда потребовала, чтобы я немедля нашел тебя и спросил. Еще она сказала, что завтра будет ждать меня на том же месте, где мы встретились сегодня. А если я не приду, то вернется назад, к своей прежней жизни, среди зверей. Лучше так, призналась Брунгильда, чем быть женой Гуннара и каждую ночь слушать, как он перечисляет руны, которые она должна написать на его мече войны. И еще она назвала меня глупцом, потому что я отдал меч Гуннару. Брунгильда говорила о множестве недостатков твоего брата, но я уже почти не слышал ее. Я думал о тебе, о том, что должен найти тебя и рассказать о ночи в пещере. О том, что мужчина, за которого ты вышла замуж, именно таков, каким меня назвала Брунгильда, — слаб и бесчестен. Даже более того… И еще о том, что должен спросить тебя, правда ли сказанное ею о тебе. Хотя, если это правда, я это заслужил.
Мне было о чем подумать, и на эти размышления у меня ушло много времени. Когда я коснулась лица Сигурда, чтобы показать, что гнев оставил меня, я почувствовала, что оно влажно от слез.
— Я заключила с ней сделку, — начала я. — Но своего слова не сдержала. Мой поступок так же постыден, как и твой, только причины его более достойны. Я боялась за твою жизнь, Сигурд. Я считала, что мои братья… в общем, я сказала Брунгильде, что изображу холодность к твоим ласкам, чтобы направить тебя в ее объятия, если она в свою очередь заставит Гуннара поверить, что вы не были любовниками. Я даже пообещала ей, что найду способ взять ее собой в дом Грипнера. Мне казалось, что это уже ничего не изменит. Я думала, что потеряла тебя навсегда. Но в нашу брачную ночь… и в остальные наши ночи… В общем, случилось то, на что я не рассчитывала. Мы оба подвели ее. Мы оба ее обманули. Ты должен пойти к ней завтра и сказать, что она была права, полагая, что только чувство вины удержало тебя сегодня в стороне от нее.
Сигурд отодвинулся от меня и лег на спину.
— Как же я все запутал, — прошептал он. — Я — предатель, бесчестный человек. Никогда не думал, что мне придется признавать это по отношению к себе. — Внезапно он повернулся ко мне. — Знаешь, я ведь не всегда был таким. Наверняка, ты меня презираешь. Как можно меня не презирать!
— Я хочу услышать из твоих уст о том, что произошло той ночью.
— Мне станет легче, если я расскажу тебе об этом. Я хотел сделать это раньше, но…
— Я знаю, что ты хотел мне признаться. Только я тогда не готова была это выслушать. Теперь же я готова. И должна знать все.
И Сигурд медленно начал свой рассказ. Его голос дрожал.
— Я спустился с гор другим человеком, я верил в то, что мои подвиги пронесут меня на крыльях славы над оставшимися мне днями. И тут передо мной появилась она, одетая в римские боевые доспехи, с кровоточащей раной в ноге. Удивительная, прекрасная валькирия. Да и она не стала скрывать своего расположения ко мне, Но все же я верил, что смогу устоять против нее. Однако когда я вернулся за ней и мы отправились сюда, домой, все оказалось куда сложнее. Мы стали говорить о себе как о богах. Она без устали рассказывала, как ее руны приносили удачу и помогали людям. Я без конца вспоминал о том, как добыл золото. Мы позволили своим мыслям зайти слишком далеко. Позволили себе фантазировать о том, как ее руны и мои золото и слава приведут нас к процветанию, дадут нам способность сразиться с римлянами… даже с гуннами. И хотя слова звучали только в шутку, сами мысли шли куда дальше. Мы грезили о том, о чем не мечтали ни один мужчина и ни одна женщина. Я бы обманул тебя, если бы не признался, что тогда союз с ней казался мне очень привлекательным.
Для того чтобы избавиться от ее чар, я стал говорить о тебе. Я сказал, что ты — добрая женщина, способная жить в мире и в послушании своим братьям. Брунгильда засмеялась. Ответила, что такая женщина, как ты, не достойна быть женой победителя дракона, и я начал видеть тебя ее глазами. — Внезапно Сигурд, плача, схватил меня за руку. — Я не хотел причинить тебе боль. И рассказываю все это только для того, чтобы ты поняла…
— Продолжай, — промолвила я.
Сигурд снова повернулся на спину. Какое-то время он молчал.
— Когда мы добрались до пещеры, наши лошади устали. Дождь пошел сильнее. Мысль о тепле костра… Нет, дело было не в этом. Ох, Гудрун, как мне сказать тебе такое? Язык мой отказывается говорить правду в каждом слове. Мне не нужен был огонь. Я желал Брунгильду. Я сходил с ума от этого желания. Гудрун, Гудрун, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня и забыть об этом?
Я ничего не ответила ему. Так долго я боялась услышать из уст Сигурда о том, что произошло, что теперь внимала ему почти бесстрастно, будто речь шла о чужих мне людях. Я испытывала лишь жалость к Сигурду, потому что до этого ни разу не видела ни одной слезинки на его лице.
— Когда мы приехали в ваш дом, я был уверен в том, что люблю ее. Я видел твои ревность и боль. Они были так же заметны, как камешки на дне мелкого ручья. Но я мог думать лишь о том, как расторгнуть нашу помолвку. Я хотел одного: освободиться от тебя. Желал пробыть в вашем доме три-четыре дня и вернуться в свои земли. Но твоя грусть, твои страдания пронзали мне сердце, как клинок, напоминая о том, от чего я отказываюсь: от подвигов и славы, которые грезились мне рядом с Брунгильдой…
Сигурд иронично усмехнулся.
— Я стал совсем как женщина, вот, плачу. Как же я должен быть тебе отвратителен! Но позволь, я продолжу. Когда же я уехал из вашего дома, то понял, как отчаянно мне тебя недостает: тебя и твоей дружбы. Того, какое участие ты принимала в моих горестях, будто они твои собственные. Я чувствовал себя таким запутавшимся… и устыдился. Я жалел, что ты стала для меня больше чем другом, почти сестрой. Если бы все оставалось, как прежде, как быстро бросился бы я к тебе, моля о том, чтобы ты меня выслушала! И мало-помалу я понял, что именно это и делало тебя такой необходимой мне. Брунгильда такой опорой никогда не стала бы. Чем дальше я отъезжал, тем сильнее рассеивались ее чары. Я спрашивал себя, желал бы я ее так сильно, будь она просто красивой женщиной, а не валькирией. И не находил ответа. Я никак не мог разделить эти две ее стороны. Не мог определить, что же она значила для меня без своих сил. Мне нужны были ее силы, нужно было то будущее, о котором мы говорили. Но я не понимал, нужна ли мне она сама. И только тогда я осознал, что наделал, — нарушил кровную клятву…
— Ты хочешь сказать, что понял это только тогда?
— Я просто выкинул это из головы, решив, что подумаю позже. — Сигурд замолчал.
— Так не думай об этом и теперь, — прошептала я, чтобы побудить его рассказывать дальше.
Он глубоко вздохнул.
— Дома Грипнер внимательно за мной наблюдал. Я был уверен: он знает о том, что я сделал, и просто ждет, чтобы я сам об этом заговорил. В детстве мне становилось спокойнее, когда я осознавал, что Грипнер догадывается о моих проделках. Он всегда меня понимал. Для Грипнера мои поступки не делились на хорошие и плохие. Только на правильные и ошибочные. Но как мог я говорить с ним о таком?! Или, вероятно, я боялся, что он меня простит. Я не был к этому готов, потому что сам еще не простил себя.
Для того чтобы спрятаться от его глаз, я несколько дней провел в лесу, размышляя о своей ошибке и молясь Водену о том, чтобы он меня направил. Я постился и, наконец, ощутил покой. Но все равно, не мог простить себя. Я стал считать Брунгильду родственницей, потому что к этому моменту был уверен, что у нас с ней общее… — Сигурд вновь замолчал.
— Общее что? — спросила я.
— Общее зло. Недостаток желания приносить добро ближним. И тогда я решил, что недостоин тебя, твоей чистой любви. Когда я вернулся, душа моя все еще была в смятении. А тут еще твои братья… Гуннар всегда следил за мной, будто… И Брунгильда смотрела на меня так, словно хотела что-то сказать, но я никак не понимал, что именно. Но в ту ночь, когда случился ураган и я подумал, что могу тебя потерять… что мы можем потерять друг друга, я понял, что ты для меня — все, и только твоя чистота в силах меня спасти. Только твое прощение позволит мне простить себя. Но тогда у меня не получилось поговорить с тобой, а потом у меня не хватило духа.
Я обняла его.
— Она наложила на тебя чары, ты не виноват.
— Нет, в это слишком легко поверить.
— Но я в это верю, Сигурд.
— Может, и так, но, может, и нет. Я должен знать, что ты прощаешь меня в любом случае.
— Так знай, что это так. Моя любовь к тебе слишком велика, чтобы исчезнуть после одной ошибки.
Какое-то время мы молча друг друга обнимали. Потом в темноте снова зазвучал его слабый голос.
— Я должен получить прощение Гуннара. Это единственный выход.
Я поднялась и села.
— Ты сошел с ума. Он никогда тебя не простит. Я это точно знаю. Он убьет тебя на месте.
— Я все равно должен поведать ему все, что я рассказал тебе. Если это не сделаю я, то сделает Брунгильда. Лучше уж я…
— Нет! Пообещай мне не говорить ему ничего. Это безумие, Сигурд. Она не скажет ему ничего, если ты пойдешь к ней завтра, как она просила.
— А потом еще раз и еще — когда бы она ни попросила? Нет, я так не могу.
— Ты должен. Делай все, что она хочет. Стань ее любовником снова. Я выдержу… А вдруг она решит вернуться к себе? Ты сказал…
— Неужели ты думаешь, что твой брат слишком глуп, чтобы догадаться, почему она ушла?
— Пусть думает, что хочет. Ты будешь все отрицать.
— Нет, Гудрун. Он должен знать правду.
— Сигурд, если ты расскажешь ему обо всем, то Гуннар может убить и ее.
Сигурд сел рядом со мной.
— Ты так считаешь? В конце концов, это же я нарушил кровную клятву. У нее тогда не было перед ним никаких обязательств.
— Он убьет ее, — солгала я. — Для него гордость дороже всего остального, даже любви, даже Брунгильды. И кто будет требовать с него ответа за ее смерть?
Сигурд упал обратно на ложе.
— Я не знаю, как мне быть.
— Я же говорю: снова стать ее любовником. Это единственный выход. Только теперь ты должен быть осторожен…
— Ты толкаешь меня на такое, Гудрун… Я начинаю думать, что слова, которые сказала мне Брунгильда…
— Я забочусь только о твоей безопасности.
— Я не пойду к ней, — отрезал он. — И больше не говори мне об этом. Я нарушил клятву на крови. И если я повторю это снова, то окончательно лишу себя чести… А теперь подумай о том, какую роль играешь в этом ты. Ты уже обманула Гуннара, сказав о нашей прогулке. Я лучше умру, чем брошу на тебя тень. Да и кому это пойдет на пользу? Тебе? Гуннару? Брунгильде? Нет. Сегодня первый день за долгое время, когда душа моя познала хоть немного покоя. А теперь, когда я с тобой всем поделился… — Сигурд замолчал, будто подумал о чем-то другом.
— Ты мне все сказал? — спросила я.
— Нет, — пробормотал он. — Я только хотел… Ох, Гудрун, я засыпаю на полуслове…
— Погоди, не спи еще. Ты должен пообещать мне, что ничего не скажешь Гуннару.
— Сегодня я больше не могу ни о чем думать. Все эти переживания, эти слезы. Так много надо поставить на свои места. Все это время я только и делал, что думал. Это так утомляет…
— Да, я очень хорошо тебя понимаю. Только пообещай… Иначе я поклянусь, что никогда больше не буду спать.
— Тогда обещаю. Правда, я совсем не понимаю, что именно обещаю… Только, боюсь, я в любом случае покойник.

* * *

Следующим утром мы проснулись одновременно, будто смотрели один и тот же сон. И словно зная, что этот день принесет конец нашему счастью, мы молча сжали друг друга в объятиях, в бесконечном, не знакомом мне доселе отчаянии. Видя ужас в глазах Сигурда, я понимала, что в них отражаются и мои страхи.
В доме было тихо. Я представляла себе, что Гуннар уже восседает на своем высоком троне, ожидая Сигурда, чтобы призвать его к ответу за обман и предательство, в которых Брунгильда призналась ему ночью. Поэтому я не торопилась вставать. И Сигурд, думавший о том же самом, не двигался с места.
Вскоре мать позвала нас из-за завесы, говоря, что уже поздно и она скоро будет убирать завтрак со столов. Так что нам лучше выйти сейчас и поесть. Ее слова не развеяли моих тревог, поскольку были произнесены суровым тоном. Я подумала, что это Гуннар, которому надоело ждать, послал мать за нами. Мы еще немного продлили объятие, затем нехотя отстранились друг от друга. Но отчаяние не отступало, и мы, не отводя друг от друга взгляда, выбрались из-под теплых шкур.
Перед тем, как отдернуть завесу, я прошептала Сигурду:
— Все будет хорошо, вот увидишь! — и заставила себя улыбнуться.
Но не успела я протянуть руку к завесе, как Сигурд пал предо мной на колени и воскликнул:
— Этот день может принести с собой те ужасы, которые предрекла нам прошлая ночь. Я должен сказать тебе кое-что еще до того, как мы предстанем перед Гуннаром и Брунгильдой, если она еще жива. Произошедшее между мной и Брунгильдой стало не единственной роковой ошибкой, которую я совершил. Была еще одна. Я должен сказать тебе о ней сейчас, иначе, боюсь, у меня может не оказаться другого шанса.
Я больше не хотела слышать признаний.
— Сейчас не время, — быстро сказала я. — Что бы это ни было, оно должно подождать.
— Нет, это нужно сделать сейчас. Я должен знать — ты любишь меня, несмотря ни на что. Должен верить, испуская последнее дыхание, что ты любила меня такого, каким я был, а не того, каким себе воображала.
Я схватила Сигурда за руки и заставила встать.
— Я не стану слушать твои слова о смерти, — прошептала я. — И о том, что ты хочешь мне рассказать, я знать не хочу. Приходит время, когда мужчина должен все обдумать и принять решение. И если оно окажется ошибочным, следует оплакать его, но идти дальше. Грипнер был прав, говоря, что в таком человеке, как ты, нет добра и зла. Неужели ты забыл его уроки? Сейчас уже ничто не заставит меня разлюбить тебя. Я любила тебя всю свою жизнь. И всю жизнь верила в то, что не могу любить тебя еще сильнее. Но прошлой ночью, когда мы раскрыли все наши секреты, поделились своей болью и нарушенными клятвами, я стала любить тебя еще больше. И теперь ты оскорбляешь эту любовь, говоря, что можешь сказать мне нечто, способное ее убить. Идем же, иначе Гуннар и Хёгни удивятся тому, что мы так замешкались. И не будем терять надежды.
Я отвела завесу в сторону еще до того, как он успел ответить. К своему удивлению, в зале я не увидела никого, кроме матери.
— Куда все подевались? — спросила я.
— С утра пораньше подались на охоту, — ответила мать, не глядя на нас, смахивая крошки со стола.
— А Брунгильда? Еще спит?
— Нет, ушла вскоре после них.
— Так рано?
Мать лишь пожала плечами и продолжила работать. Мы с Сигурдом обменялись взглядами.
— А Гуторм? — не унималась я. — Где он?
— Уехал вместе с Гуннаром и Хёгни, на лошади Хёгни.
— Тоже охотиться?
— Конечно, нет!
— Тогда зачем?
Мать подняла лицо, и тут я заметила, что ее глаза покраснели.
— Я не знаю, — воскликнула она. Мать бросила крошки из ладони обратно на стол, схватила свой плащ с длинной скамьи, открыла дверь и выбежала наружу.
Все утро и весь день мы работали с ней бок о бок, доя коз и выполняя другую работу. Мать не произнесла ни слова. Я решила, что она беспокоится о Гуторме. Я и сама уже волновалась, потому что обычно братья не уезжают так надолго и тем более не берут Гуторма с собой. Но сейчас все мои мысли занимала Брунгильда.
— Не надо так волноваться, — сказала я матери. — Они за ним присмотрят.
В ответ мать лишь взглянула на меня, приподняв одну бровь, и продолжила работу.
Когда стало ясно, что Гуннар и Хёгни не успеют вернуться с дичью для ужина, мать стала собирать на стол то, что осталось от предыдущей трапезы. Я же испросила разрешения и вышла, чтобы найти Сигурда. Он, как всегда, рубил дубы. Когда я приблизилась, он как раз отложил топор, завершая работу на этот день. Два дуба он уже разрубил на поленья для топки очага, а сейчас заканчивал третий. На улице было холодно, но Сигурд взмок от пота. Только я собралась сказать ему, что весь день не видела Брунгильду, как заметила ее выходящей из леса. Не успела я отвести глаза, как она крикнула:
— Скоро пойдет снег, может, даже сегодня вечером!
Я была так удивлена, что не нашлась с ответом, и лишь молча кивнула в знак согласия. Брунгильда спокойно прошла мимо нас. Я проводила ее глазами до входа в дом и засмеялась.
— Сигурд, ты видел, какой спокойной она выглядит? Она примирилась со своей судьбой. Вот увидишь, мой брат сумеет сделать ее счастливой! И все, наконец, будет хорошо.
Сигурд, не отрывая взгляда от входа в дом, кивнул, но выражение его лица оставалось озабоченным. Я обняла мужа за талию.
— Ты не можешь беспокоиться об этом всю оставшуюся жизнь, — радостно произнесла я. — По-моему, все уже закончилось. Мы должны сделать Брунгильду своей сестрой. Мы оставались так заняты раздумьями о себе, что забыли о том, какое тяжкое бремя возложено на ее плечи. Она потеряла твою любовь, и мне ее от этого жаль, хоть я и радуюсь, что любовь вернулась ко мне. Пойдем же и попробуем облегчить ее страдания.
Когда мы вошли в зал, Брунгильда в одиночестве сидела за столом, а мать наполняла винные рога. Валькирия повернулась и посмотрела на меня. Я заметила, что ставшая мне привычной надменность во взгляде этих прекрасных глаз сменилась спокойствием.
— Сегодня мы не будем ждать твоих братьев, — сказала она. — Ужин готов. Твоя мать считает, что мы можем начать трапезу и без них.
Я села рядом с ней, на место Гуннара.
— Странно, что сегодня они решили взять с собой Гуторма, — сказала я.
Она пожала плечами.
— Ничего странного. Вчера вечером Гуннар сказал мне, что слишком мало времени проводит с младшим братом.
Гуннар никак не мог сказать такого, даже в минуты откровенности с Брунгильдой.
— Тогда мне непонятно, что их так задержало, — не унималась я.
— Не знаю, — ответила она и отвернулась.
Я встала, чтобы принести чашу для омовения, но не торопилась возвращаться к столу, ожидая, что Сигурд тоже скажет ей что-нибудь, пока меня не будет рядом. Однако до моих ушей не долетело ни слова, и, когда я вернулась к столу, Сигурд сидел на своем месте, глядя на сложенные перед собой руки.
Мы ели, когда внезапно открылась дверь. Первым вошел Гуторм. Увидев его, мать встала и хотела подойти, но он опоометью пробежал мимо стола прямо в спальню, которая теперь принадлежала мне и Сигурду. Следующим в зал вступил Хёгни. Он заметил выражение лица матери и угрюмо сказал:
— Он устал. Пусть спит!
— Но ему нельзя там спать! — воскликнула она. — Он об этом знает. И он еще не ел!
Когда на пороге появился Гуннар, я сразу заметила, что его глаза блестят, как у человека, выпившего слишком много меда.
— Пусть спит, — твердо сказал Гуннар. Потом подошел, сел рядом с Брунгильдой и вытянул вперед руки, требуя подать ему чашу для омовения.
— Я вижу, охота была удачной, — заметила я, поднеся Гуннару чашу с водой и глядя на его окровавленные пальцы. Но он мне не ответил, я в полном молчании передала чашу Хёгни и вернулась на свое место.
В тот вечер Гуннар снова взялся вырезать фигурку, однако Брунгильда попросила его сыграть. Он недоверчиво посмотрел на нее, но все-таки встал и пошел за арфой. Где-то посреди песни его застывшее лицо вдруг оживилось, и он засмеялся. И этот смех так не вязался с растущим напряжением в доме, что мы все прекратили свои занятия и подняли на него глаза. Все еще посмеиваясь, он сказал Хёгни:
— Брат, а спой-ка нам еще раз ту песню, которую ты исполнял в день праздника!
— Вот ты и спой, — отозвался тот. — Такие подвиги требуют достойного пения и голоса.
— Сделай одолжение, брат, — настаивал Гуннар. — Твой голос был достаточно хорош в тот день. В конце концов, голос — это всего лишь голос. Вспомни, как ты порадовал Сигурда! И в этот раз ты доставишь ему не меньшее удовольствие. — Гуннар засмеялся и бросил мимолетный взгляд в сторону смущенного Сигурда, который замер, держа в руках новые сапожки для Гуторма. Он готов был улыбнуться, но взгляд его метался от Гуннара к Хёгни, и улыбка так и не расцвела на лице.
Гуннар встал и заметался по комнате, держа арфу одной рукой.
— Ты помнишь, Сигурд? — спросил он и глянул на меч войны, поблескивавший на подставке на стене. — Ты тогда лишился дара речи! И правильно, потому что мы с Хёгни провели немало времени, подбирая слова и мелодию для этой песни. Мы хотели воздать тебе почести, достойные твоей славы и подвига, потому что ты наш побратим. И теперь, когда песнь о тебе спета перед всеми бургундами, ты можешь быть уверен — ее станут петь во многих домах многие годы до самого конца.
— До конца? — прошептал Сигурд.
Гуннар расхохотался во весь голос.
— Что? Я смотрю, одна лишь мысль о том, чтобы снова услышать эту песню, уже приводит тебя в смятение! Ну, ты же знаешь, что однажды миру придет конец. А ты думал, о каком конце я веду речь? О твоем? Нет, ты теперь бессмертен, благодаря Хёгни и мне. Твои подвиги сделали тебя вечным. — Он прекратил ходить и остановился сзади Хёгни, уставившись на его макушку. — Так ты будешь петь хвалу нашему бессмертному брату или нет?
— До какого конца? — устало пробормотал Хёгни.
Гуннар взвыл.
— Сегодня, похоже, все только и думают о конце. Что за скучное сборище! До какого конца, спрашивает он! Я сказал уже, до какого. Мы должны дать понять нашему брату, что…
— Хватит! — рявкнул Хёгни. — Играй. Я спою.
Гуннар положил руку на плечо Хёгни, а тот отвернулся, и в этом движении ненароком глянул мне в глаза. Но мгновенно отвел взгляд. Вернувшись на свое место, Гуннар начал играть. Хёгни, не поднимая головы, запел. Его немелодичный голос придал рассказу о приключениях и подвиге Сигурда неприятный оттенок издевки. Когда мы слышали эту песню впервые, все пребывали в приподнятом настроении и с нетерпением ожидали новой песни. Теперь же настроение слушателей отравили пререкания между братьями. Улыбка Гуннара, теперь скорее походившая на усмешку, слишком ясно выдавала его замысел: он заставил Хёгни исполнять эту песню лишь для того, чтобы высмеять Сигурда.
Теперь песня стала длиннее, потому что Хёгни добавил к ней куплет с описанием подарков, преподнесенных Сигурдом Гуннару. И, описывая эти дары, Хёгни поднял голову и многозначительно посмотрел на Гуннара, будто бы желая еще раз напомнить ему о щедрости побратима. Но Гуннар лишь улыбнулся шире и продолжал сверлить Сигурда взглядом. Последние слова песни описывали меч войны, и я не удержалась от того, чтобы еще раз глянуть на этот волшебный предмет. И пришла в ужас — мне показалось, что он ожил, заблистав на стене, будто бы обладал способностью слышать хвалу в свой адрес и, подобно бургундам во время речи Гуннара, прийти от нее в восторг.
Хёгни допел куплет, и арфа замолчала. Гуннар кивнул Сигурду, приглашая его заговорить, но тот, казалось, онемел. Тогда Гуннар расхохотался, потом внезапно смолк и встал. Он пошел прямо к мечу, снял его с полки, да так и остался стоять, держа оружие на ладонях.
Я в испуге посмотрела на Хёгни. Его лицо было застывшим, лишенным всякого выражения и чем-то напоминало личико Гуторма. Гуннар вернулся к очагу. Сигурд не отрывал от него ошеломленного взгляда. Когда Гуннар поднес меч к огню, тот зловеще замерцал кроваво-красными отблесками. Я сдерживалась изо всех сил, чтобы не прикрыть глаза от его сияния, словно чувствовала неживой, но пристальный взгляд. Потом одним быстрым движением Гуннар схватил меч за рукоять и встал в боевую стойку. Сигурд тихо вскрикнул. Гуннар захохотал и опустил меч. Не переставая смеяться, он повернулся и отнес меч назад, на полку, уложил его с такой цельностью, будто это был младенец.
— Меня сжигает желание обрушить его на врагов, — прошептал он, и этот шепот внезапно отразился от стен нашего дома и заполнил все пространство. — Но теперь, — сказал он и зевнул, — я пойду спать. Встретимся утром, если на то будет воля богов. — Он снова усмехнулся и протянул руку Брунгильде. Та немедленно поднялась. В ее глазах поблескивали недобрые искры.
Как только они скрылись в спальне, я встала перед Сигурдом с протянутой рукой и пробормотала о том, что нам тоже пора отдохнуть. Я чувствовала, как мать и Хёгни пристально наблюдают за мной, но не сводила глаз с лица Сигурда. Он медленно поднял голову. У него был беспомощный взгляд ребенка. Когда Сигурд взял мою руку ослабевшими пальцами, мне пришлось почти силой тащить его за собой.
У самого входа в спальню я оглянулась на Хёгни, и мне показалось, что за мгновение до того, как он отвернулся, на его лице отразилась жалость.
Гуторм спал на пуховике. Пока Сигурд озадаченно на него смотрел, я стала разворачивать подстилку Гуторма для себя и Сигурда. Но не успела я закончить, как в спальню ворвался Хёгни и схватил Гуторма на руки.
— Пусть остается, — воскликнула я.
— Он должен знать свое место, — отрезал Хёгни.
Мы зло уставились друг на друга, а потом он развернулся и вышел, унося Гуторма с собой и задергивая завесу.
— Они уже все решили, — Сигурд произнес это так тихо, что я едва его расслышала. — Хёгни только что спел мою погребальную песню. Завтра они просто добавят в нее последний куплет.
Я схватила его за плечи.
— Значит, мы должны сегодня же уехать.
— Мужчине не пристало бежать от своей судьбы. Особенно если он создал ее сам.
— Может, мы что-то неправильно поняли…
— Вряд ли, — отозвался Сигурд почти без выражения.
Он мягко высвободился из моих рук и сел на наше ложе. Я нащупала его руку и попыталась снова поднять его на ноги, но он не двинулся с места. Тогда я упала рядом с ним на колени.
— Едем же. Умоляю тебя.
Он прижал пальцы к моим губам, и мы прислушались к странному звуку, доносившемуся из соседней спальни. Сначала мы не понимали, что это такое, но потом он усилился, и нам стало ясно: это Брунгильда. Она смеялась. Сигурд убрал руку от моего рта. Смех стих, но мы продолжали прислушиваться.
— Мы можем подождать здесь, пока все не уснут, а потом сбежим к твоему дяде, — торопливо проговорила я.
— А как же Хёгни, который спит у входа в спальню?
— Значит, дождемся утра. Уедем перед рассветом, пока все еще будут спать. Мы всю ночь будем караулить.
— Не получится, — сказал он почти безразлично.
— Должно получиться. Прошу тебя. Не отказывай мне в этой просьбе.
Сигурд ничего не ответил. Я не видела его лица, но хорошо представляла себе, что сейчас в нем больше не было страха. Скорее, она выглядело почти спокойно, будто живительная сила духа уже покинула его.
Мы долго сидели без движения, не прикасаясь друг к другу, не разговаривая. Потом опять раздался какой-то звук. Я затаила дыхание, чтобы прислушаться. Это ужасные рвотные потуги…
— Гуторм! — воскликнула я, вскочила и выбежала из спальни.
Факелы были уже загашены, и огонь чуть теплился в очаге. В его приглушенном свете я рассмотрела мать, склонившуюся над Гутормом. Его рвало. Хёгни спал или делал вид, что спит, устроившись на длинной скамье.
— Помоги, — прошептала мать, увидев меня.
Я помчалась за чашей для омовения и полотенцем, чтобы принести их матери.
— Свет, — сказала она, и я понеслась за лампой, зажгла ее возле очага и тут же вернулась к матери.
Гуторм стал дышать спокойнее, мать отерла ему лицо. Глаза его покраснели, Гуторм был возбужден и испуган. Совместными усилиями мы раздели мальчика, укутали в одеяло и уложили на лежанку матери. Мы молча смотрели на него до тех пор, пока он не задышал ровнее. Потом мать тихо заплакала. Я коснулась ее руки, чтобы утешить, но мать отдернула руку.
— Грязь, — прошептала она.
Я поднесла к луже лампу и стала вытирать ее тряпкой. От нее ужасно пахло, но то, что я увидела, испугало меня еще больше. В луже лежали комки какой-то плоти. Я еще сильнее приблизила лампу и увидела, что некоторые из них покрыты волосами, а некоторые — кожей. Волосы были похожи на волчью шерсть, а кожа определенно была змеиной. С ужасом и отвращением я отбросила тряпку. Я оглянулась на мать: та склонилась над спящим Гутормом. Ее плечи подрагивали от сдерживаемых рыданий. Я снова протянула руку к тряпке и закончила уборку.
— Мы должны уехать сегодня, — прошептала я, снова улегшись рядом с Сигурдом. — Они заставили Гуторма съесть плоть волка и змеи. Не знаю, что это предвещает, но точно ничего хорошего.
Сигурд не ответил. Его ровное дыхание говорило о том, что он крепко спал. Я хотела его разбудить, но потом передумала. Даже если мне удастся уговорить его бежать, сейчас для этого еще не время, потому что мать еще не спала. Она могла услышать нас и начать расспросы. А там проснулся бы Хёгни, да и Гуннар. Если они вообще спят…
Я смотрела в темноту, решив бодрствовать до тех пор, пока все точно не уснут. Тогда я подниму Сигурда и потребую, чтобы он бежал вместе со мной. Конечно, нам может не удастся пройти мимо Хёгни, но это наш единственный шанс. И я стала придумывать, как убедить Хёгни отпустить нас. Слова возникали в моей голове одно за другим, и на какое-то время я забыла о том зле, которое Гуннар и Хёгни сотворили с Гутормом. Но разум человеческий — величайшее из чудес, и, пока я придумывала способы уговорить Хёгни, мой разум вернулся к тому, что Гуторм съел какую-то отраву. Я слышала, что мужчины иногда едят плоть волка и змеи, совершая ритуал с заклятиями, позволявшими обрести ловкость и хитрость — свойства, которыми обладают эти звери. И если мои братья и так хуже любого животного, то в Гуторме нет ни капли зла. Наверное, поэтому его вырвало — чистота Гуторма отвергла колдовскую пищу.
Шло время, и вскоре я перестала слышать что-либо, кроме дыхания Сигурда, мое сердце билось с ним в такт. Разум мой освободился от страхов, сказалась усталость, и мне подумалось, что наш побег может подождать и до утра.
Потом изменился свет. Вернее, неясный свет подобно туману прокрался в темноту нашей спальни. «Наконец-то мне снится сон», — подумала я и тут же удивилась тому, что сплю, когда все вокруг в таком хаосе. Обернувшись на свет, я увидела Гуторма. Это меня обеспокоило, потому что хоть Гуторм и занимал большую часть моего времени днем, он почти никогда не являлся мне во снах. За ним я разглядела смутную вторую фигуру, женскую. Это была мать. Казалось, она возникала из самого света. Сначала медленно, потом быстро. Я решила, что на ней маска, но когда она подошла ближе, я поняла, что это гримаса ужаса, которая изменила черты ее лица до неузнаваемости. Оскаленный рот, выпученные глаза…
Я приподнялась на локте, чтобы рассмотреть ее получше, и тут увидела, что Гуторм держал в руках меч. И собирался его метнуть. В меня? Нет, он не обращал на меня никакого внимания. Его мертвый, не выражающий ничего взгляд, остановился на Сигурде.
Наверное, я вскрикнула, потому что Сигурд внезапно сел рядом со мной. В то же мгновение меч полетел. Сначала я услышала, как он рассекает воздух, а затем раздался звук, будто бы сломалась веточка. Меч вошел в тело Сигурда. Он быстро выдернул оружие и тем самым движением, которое я видела много раз, послал его обратно. Рассмотрев же того, кто на него напал, он застонал. Мать поймала Гуторма как раз в тот момент, когда меч вошел в его шею. Сигурд снова застонал и упал. На его тунике быстро расплывалось большое черное пятно, которое вскоре не оставило ни одного светлого участка. Я зажала рукой рану на груди Сигурда, чтобы не выпускать кровь из тела. Потом до моих ушей донесся звук, который я вначале приняла за звон, таким высоким он был. Потом поняла, что это кричит мать. «Что за странный сон, — подумала я. — Поскорей бы проснуться!» А потом я вспомнила те события, что предшествовали моему сну, и перестала ему удивляться.
Руки мои стали мокрыми от крови. «Какая теплая», — пронеслось в моей голове. Потом, утонув в душераздирающем крике матери и поддавшись ему, я начала кричать сама. Мне казалось, что если я буду кричать долго и громко, то обязательно проснусь, но я кричала и кричала, а сон все не кончался. Крик мой заполнил спальню и выплеснулся в зал, слившись с криком матери. И с той же быстротой кровь Сигурда покинула его тело. Потом появился еще какой-то звук, влившийся в наши с матерью крики. Я его уже слышала раньше и теперь даже замолчала, чтобы вслушаться и узнать. «Ах, да, — сказала я себе. — Это всего лишь Брунгильда. И она опять смеется».

Город Аттилы

15

Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, что именно изменилось в моем маленьком мире: возле хижины не было охранника. Решив, что их с напарником что-то отвлекло, я доползла до завесы и выглянула наружу. Затем вернулась на свое место и стала ждать завтрак. Но я не дождалась ни служанки с едой, ни охранника. Когда никто не пришел и к ужину, я решила, что, готовясь к походу, Аттила забрал всех солдат, включая моего охранника. Видимо, мне придется отправиться самой на поиски еды.
Эдеко говорил, что в лагере останется мало народу, и он оказался прав. Кроме охранников возле ворот Онегиза и Аттилы и еще пары человек между ними я видела только стариков. Город Аттилы превратился в обиталище женщин и детей. Я двигалась по нему, мучаясь от голода и страха, но в то же время наслаждаясь каждым мигом долгожданной свободы. И не могла не заметить, что лица встречавшихся мне людей выглядели гораздо спокойнее, чем обычно. Я вышла из хижины в плаще, отчасти из-за того, что воздух был холодным, а отчасти потому, что чувствовала себя спокойнее под его прикрытием. Но в плаще мне стало жарко, да и окружающие не обращали на меня никакого внимания, поэтому я вскоре сняла его. Спустя какое-то время я осмелела настолько, что остановилась и стала рассматривать ясное, безоблачное небо и золотые травы, покачивавшиеся на полях в такт моим безрассудным мыслям.
Когда чей-то голос вырвал меня из этого расслабленного состояния, я испугалась.
— Эй, Ильдико! — окликнули меня.
Обернувшись, я увидела Эару, одну из служанок, сидевшую перед хижиной. Ее окружали дети, но как только они заметили меня, то, верно, решили, что мое появление избавляет их от обязанности сидеть рядом со старухой, и тут же разбежались в разные стороны.
— Мои внуки, — объяснила Эара, повернувшись ко мне с улыбкой.
Она была одной из двух избранных, кому позволялось оставаться в доме Аттилы, чтобы разобрать объедки и вымыть посуду после того, как слуги заканчивали свои дела. Ее особенный статус, который показывал, что Аттила ей доверял, и суровость удерживали меня от попыток заговорить с ней раньше. Я даже представить себе не могла, почему она окликнула меня сейчас и почему так рада меня видеть. Я робко подошла к ней и сказала, что голодна и не знаю, где найти еды. Эара встала со своей подушки и объяснила, как дойти до шатра с едой. А когда я поблагодарила ее и собралась уходить, она так изменилась в лице, будто была разочарована моей поспешностью.
Мне пришлось пройти мимо множества шатров, прежде чем я нашла повозки, стоявшие в ряд, как их описала Эара. Шатер с едой находился как раз за ними. Войдя, я обнаружила, что все, кто там работал, были гаутами. Я подумала, что они в большинстве своем происходят родом из одного племени с Эдеко. И мне понадобились все мои силы, чтобы удержаться и не говорить им ничего, кроме «спасибо», переходя от человека к человеку за едой. Когда мою тарелку наполнили, я вышла из шатра и нашла себе место в стороне от других людей. Я никогда до этого не была в этой части селения, и, хотя она выглядела так же, как и остальные, мне нравилось смотреть с нового места. Вдруг позади меня раздался тихий плач. Я поставила тарелку и осмотрелась, но никого не увидела. Потом, вглядевшись в выстроенные в ряд повозки, я неожиданно заметила между двумя из них спрятавшуюся женщину примерно моего возраста. Она сидела, согнувшись, но ее искаженное мукой лицо было обращено вверх. Пока я наблюдала за ней, ее боль прошла. Глубоко вздохнув, она выпрямилась и привалилась спиной к колесу. Она оказалась очень красивой. Красивой римлянкой.
Я подняла голову и снова посмотрела на небо, по теперь мысли мои перепутались. И поэтому когда некоторое время спустя до меня опять донесся плач женщины, я встала и, взяв тарелку, пошла к ней. Римлянка увидела мою тень и заметно напряглась. Но, подняв глаза и разглядев мое лицо, тут же улыбнулась.
— Я слышала, как ты плачешь, — сказала я на языке гуннов, хотя и не ждала, что она меня поймет.
Женщина откинула с лица темную прядь.
— Это я так… — сказала она. — Все в порядке.
Я посмотрела на нее внимательнее. Мне никогда не доводилось видеть женщину-римлянку. Моя душа разрывалась между любопытством и презрением к представителю народа, натравившего гуннов на бургундов.
— Откуда ты знаешь язык гуннов? — спросила я.
Она заглянула куда-то за спину мне, будто пытаясь определить, не следят ли за нами.
— Я замужем за гунном. А ты?
Выражение ее лица оставалось спокойным и приятным, поэтому я подумала, что она вполне довольна своей судьбой, и решила быть осторожной.
— А я прислуживаю Аттиле по вечерам, — сказала я. — И живу в хижине вон за тем рядом повозок. Я не замужем.
Мы так долго молча смотрели друг на друга, что я подумала: нам не о чем больше говорить — и собралась уходить. Тут я заметила, что она теребит большой зеленый камень, висевший на цепочке у нее на шее. По старой памяти я протянула руку, чтобы коснуться собственного камня, но тут же ее опустила.
— Как ты оказалась замужем за гунном? — неожиданно вырвался у меня вопрос.
— Когда на мою деревню напали, меня пленили вместе с другими. А потом человек, который убил моих родителей и братьев, взял меня в жены.
Я прижала руку ко рту, испуганная и смущенная тем, что она рассказывала об этом так спокойно и с улыбкой. Она отпустила свой камень и провела рукой по краю своей одежды.
— Сядь, — сказала она. — И расскажи мне о том, как ты стала прислуживать Аттиле.
Теперь пришла моя очередь заглядывать за повозки, поскольку мне пришло в голову, не подослана ли эта женщина Аттилой, чтобы выведать у меня все, что не удалось узнать Эдеко. Но в то же мгновение я поняла, как нелепо мое предположение, и села рядом с римлянкой со словами:
— А я слишком далеко отъехала от своего дома. Гунны нашли меня и привели сюда. Сначала я сидела одна в своей хижине, но один из людей Аттилы, который называет меня своим другом, убедил Аттилу взять меня в услужение. — Я отвернулась в сторону, удивляясь тому, как легко мне теперь давалась ложь. Когда я снова посмотрела на римлянку, она обеими руками сжимала свою ногу. Она застонала, потом закрыла глаза и стала дышать ртом до тех пор, пока приступ боли не прошел.
— Что с тобой? — спросила я.
Она быстро приподняла юбку, и я увидела огромную зияющую рану на бедре. Вокруг раны все опухло, ее края были красные, из середины сочился гной.
— Тебе срочно нужна помощь! — воскликнула я.
Она снова прикрыла рану юбкой.
— Все не так плохо. Боль приходит и уходит. Сегодня, правда, хуже, чем обычно. Все само заживет.
— Нет, не заживет! Я видела, как мужчины умирали и от меньших ран.
Я уже вставала, когда римлянка подняла руку, чтобы остановить меня. Я смотрела на ее руку, ощущая исходящую от нее силу, почти похожую на силу меча войны. Напуганная и заинтригованная, я снова села.
— Мне нельзя обращаться за помощью, — спокойно сказала она. — Человек, нанесший мне рану, мой муж, запретил мне это. Если он узнает, что мне кто-то помог, он сделает еще хуже.
— Но почему он так с тобой поступил?
Она рассмеялась.
— Я подозреваю, что он взревновал. Он не возражает, когда я разговариваю с женщинами-гуннками, но однажды он застал меня беседующей с римлянкой, такой же, как и я, женой гунна, на моем родном языке. А он требовал, чтобы я забыла свой язык. Эта рана должна напоминать мне о моей ошибке. Она у меня уже давно, и, как видишь, я пока жива. Так что, волноваться не о чем.
— Но значит, я тоже должна уйти! — воскликнула я. — Вдруг он узнает, что ты говорила с гауткой, и покалечит тебя снова, уже из-за меня?
— Нет! — воскликнула она. В ее темных миндалевидных глазах читалась мольба. Потом она улыбнулась и сказала уже спокойнее: — Я так давно ни с кем не беседовала. Женщины-гуннки не доверяют мне и никогда не говорят ни о чем личном. К тому же нас тут никто не заметит. Да если и увидит, кто станет портить такой славный день черными мыслями?
Мы обе посмотрели на небо, и я мысленно сказала себе: «Я ничем не лучше гуннов. Я тоже не доверяю ей только потому, что она не гаутка».
— Ты, наверное, заметила, — добавила она, — что сейчас, когда Аттила уехал, все чувствуют себя гораздо свободнее.
Я ощутила желание преодолеть свое недоверие и рассказать ей о том, что мы придумали с Эдеко и что в результате нашей затеи Аттила может и не вернуться. Но потом вспомнила, что меня уже обманывала красивая женщина, которая какое-то время казалась мне приятной и мудрой.
— А твой муж уехал вместе с ним? — спросила я.
— Да.
— Не понимаю, как ты можешь быть такой спокойной, будучи замужем за чудовищем, — покачала я головой. — До этого дня я думала, что это на мою долю выпали самые тяжелые испытания.
Римлянка наклонила голову и посмотрела на меня, выгнув идеальной формы бровь.
— Мне пришлось научиться прощать. Иначе я бы уже давно умерла от отчаяния.
Я не выдержала и рассмеялась.
— Что? Прощать его? Как же так?
Римлянка тепло улыбнулась.
— Неужели тебе не приходилось прощать?
— Приходилось, — согласилась я. — Я простила брата. Но даже это было трудно, и я не смогла бы этого сделать без помощи друга.
— Все люди братья, — ответила римлянка.
Я озадаченно посмотрела на нее.
— Но ты спросила меня о моем муже, — продолжила римлянка. — Сначала мне было нелегко его прощать, но время шло, и я научилась это делать. Я поняла: он просто не осознает, что делает что-то плохое. Он вообще не различает правильного и неправильного пути. Только путь гунна и путь иноплеменника. Мне иногда приходится напоминать себе: если бы я выросла среди гуннов и меня с Младых ногтей учили тому, что прав тот, кто сильнее, то я, скорее всего, мало чем от него отличалась бы. — Она о чем-то задумалась и, как бы сомневаясь, затеребила нижнюю губу молочно-белым пальцем. — Хочешь, я расскажу тебе одну историю, которая помогает мне сдержать гнев?
— Да, конечно! Мне очень интересно!
— Эту историю рассказывал Иисус.
— Иисус?
— Сын Божий, сделавшийся человеком и отправившийся на землю.
— Так ты христианка?
— Да. Слушай. Жил-был король, который однажды решил привести свою казну в порядок. И тут вспомнилось ему, что один человек должен был казне двадцать мер золота. Послал король за этим человеком и потребовал вернуть долг. Но тот пал перед владыкой на колени и, рассказав ему о своих горестях, стал молить об отсрочке. Король же был богат душой не менее, чем золотом, и сказал должнику: «Иди, твой долг прощен!» И тот человек ушел. Но по дороге домой, размышляя о своей удаче, он наткнулся на того, кто должен был ему четыре меры золота. И подумал он, что теперь, когда он свободен от долга, это золото могло бы сделать его богатым, и стал требовать возвращения долга. Должник же пал пред ним на колени и стал просить дать ему еще немного времени. Но тот человек, только что испытавший милость и прощение короля и уже забывший о них, отправил должника в тюрьму.
— Не понимаю, — сказала я. — Какое это все имеет отношение к прощению человека, который убил всю твою семью и ранил тебя?
— Если ты представишь, что король — это Бог, то все станет понятно. Не проходит ни дня, чтобы Господь не прощал мне мои грехи. И кто я такая, чтобы отказаться простить прегрешения другого человека, пусть даже он сам и не просит моего прощения?
— Не понимаю, — покачала я головой. — Человек должен прощать собственного… Но как же тогда быть с врагами? Это кажется мне бессмыслицей.
— Скажи, подруга, есть ли у тебя враг?
— Да, и зовут его Аттила. Он вместе со своим братом вырезал мой народ, когда я была совсем маленькой. До того, как они на нас напали, наш народ насчитывал восемьдесят тысяч человек. А сейчас… — Я замолчала, напуганная тем, как легко смогла забыться. А когда римлянка коснулась кончиками пальцев моей руки, мне пришлось скрыть лицо в ладонях, потому что я плакала. — Я уже так давно здесь, — сказала я. — И ни разу еще не произносила этих слов…
— Поплачь, подруга, я тебя утешу. А потом ты найдешь свое утешение в раю, — прошептала она.
Я опустила руки и посмотрела на пальцы римлянки, все еще касавшиеся меня. И снова меня потрясло ощущение тепла, исходившее от них.
— Ты действительно даешь мне утешение, — прошептала я ей в ответ. — Но скажи, что такое рай?
Римлянка откинулась назад, сложила руки на коленях и подняла глаза к небу.
— Мы называем такое место Валгаллой, — продолжила я. — Интересно, есть ли между ними разница?
Римлянка открыла рот, будто собиралась что-то сказать, но потом передумала.
— Я солгала тебе, — сказала я. — Я не заблудилась. Мой дом действительно далеко, и путь к нему лежит через равнину и горы, на запад. Я пришла в город Аттилы сама, по своей воле. Для того, чтобы убить Аттилу. И, может быть, мне это уже удалось. Все станет понятно, когда они вернутся из похода. — Я всмотрелась в ее лицо в поисках признаков тревоги, но ничего не увидела. — Я ненавижу его, — продолжила я. — И никогда не прощу ему того, что он сделал с моим народом, как, впрочем, и с твоим. Я не знала римлян, но теперь вижу, что ваш народ совсем не такой, каким я представляла его раньше.
Она засмеялась.
— Я — это не все римляне, подруга. Могу лишь дать тебе слово, что я не лучше большинства из них. Однако среди моего народа есть и те, кто гораздо хуже меня. В деревне, где я выросла, было много неправедных мужчин. Это советники, которые следили за справедливостью в нашей жизни. Но еще они собирали налоги, и как только поняли, что с помощью мздоимства разбогатеют, в то время как все остальные станут нищими, то быстро забыли о справедливости в пользу своих собственных интересов. Нам еще повезло, что у нас была церковь, куда мы могли обратиться. Она защищала самых бедных из нас… до тех пор, пока не пришел Аттила и не разрушил все.
— Разве Аттила и эти сборщики налогов не должны умереть до того, как нанесут вред еще кому-то из людей?
Римлянка улыбнулась.
— Я бы хотела рассказать тебе еще одну притчу Иисуса, если ты не против.
— Прошу тебя.
— Тогда слушай. Жил однажды человек, у которого было два сына. И однажды он попросил каждого из них взять по полю и работать на них. Первый отказался, но потом передумал и стал работать. Второй же согласился с отцом, но работать и не собирался. Стоило отцу отвернуться от него, как он тут же возвращался к своим собственным делам. Кто, по-твоему, был лучшим сыном?
— Никто. Мне кажется, что если твой Иисус хотел что-то показать на этом примере, то ему стоило придумать и третьего сына, который бы сразу согласился с поручением отца и немедленно отправился бы на его выполнение.
— Но тогда бы пропал весь смысл притчи, потому что люди, к которым он обращался, были похожи либо на первого, либо на второго сына.
— Тогда этот смысл мне недоступен. Я бы поняла, если бы там был третий сын. Коли слушатели Иисуса походили на первого или второго сына, то повиновение третьего дало бы им хороший пример для подражания.
— Может быть. Но позволь мне объяснить тебе эту притчу так, как однажды ее объяснил мне отец. Порочные люди среди нас часто похожи на первого сына, который отказался, но потом передумал. Допустим, он передумал на закате дня, так что работать в поле было уже поздно. Главное тут то, что он все-таки передумал. Время — это божий дар, подруга. Бог дает его каждому из нас так, как Сам считает нужным. И пока не наступила ночь, порочному человеку еще не поздно одуматься.
— Но что же тогда второй сын, более хитрый, который и не собирался выполнять поручение отца? Я знаю, по меньшей мере, одного человека, который так же порочен, как он.
— Он тоже может передумать.
— Теперь я понимаю, — сказала я, но на самом деле все казалось мне слишком запутанным.
Наверное, римлянка видела меня насквозь, потому что строго посмотрела на меня и произнесла:
— Я надеюсь встретиться с тобой снова, подруга, и не только здесь, в городе Аттилы. Не отравляй своей души затеями навредить Аттиле.
— Если Аттила станет править миром, ты быстро передумаешь, — хмыкнула я.
Римлянка тут же сложила ладони и вознесла их.
— Тогда давай помолимся Иисусу о том, чтобы этого никогда не было. Ты слышала о том, что когда люди молятся вместе…
— Прости, но я даже боюсь подумать, что может случиться, если мои боги узнают, как я молилась кому-то другому.
Мы молча посмотрели друг на друга, потом я отвернулась. Я снова подумала о том, каким безбожным стал казаться мне мир с тех пор, как я дошла до Паннонии. Мне была непонятна недальновидность бога римлянки, который призывал свой народ повернуться спинами к врагам, даже если те обнажили мечи. Но разговор об Иисусе, который напомнил мне об Водене и остальных, принес мне облегчение. Мои мысли тут же вернулись в прошлое, и я уже слышала голоса бургундов, летящие ввысь, чтобы достичь ушей богов. Я снова увидела жертвоприношения, залитый кровью алтарь, обмазанные кровью деревья… И все это время наши голоса поднимались до Валгаллы, сливаясь в один голос народа, объединенного кровью и родством душ. И мне стало горько, что, живя тут, в Паннонии, я нахожусь так далеко от своего народа. Собираясь вместе, чтобы страдать и радоваться, молиться или возносить хвалу, мы были так тесно связаны с богами и друг с другом, что эта связь становилась важнее события, которое собрало нас. Отправляясь в путь, каждый из нас увозил с собой ощущение этой священной связи.
Я повернулась к римлянке.
— Я буду рада рассказать тебе о своем народе и о наших богах, — произнесла я и поведала о том, о чем только что думала, и о многом другом.
Римлянка слушала меня, мило улыбаясь. После того, как я закончила, мы долгое время молчали.
— Нет ни одного человека, который был бы только плохим, — прошептала она наконец.
Я словно опустилась с небес на землю и с удивлением посмотрела на нее.
— Вот, например, мой муж. При всем плохом, что он мне сделал, со временем он привязался ко мне. Если я слушаюсь его, он обращается со мной по-доброму. И позволяет мне то, за что другие гунны подняли бы его на смех, если бы узнали.
— Что именно?
— Ну, он разрешает мне писать столько, сколько моей душе угодно. Главное, чтобы я делала это на его языке.
Я подалась вперед.
— Я знаю о письме. Мой друг… рассказывал мне о нем. А что ты пишешь?
Римлянка нарисовала круг пальцем на песке.
— Чаще всего письма.
— И он позволяет тебе рассылать их с посыльными?
Она засмеялась.
— Я пишу их не для того, чтобы рассылать. Люди, которым они адресованы, давно мертвы.
Теперь я смотрела на нее с некоторым беспокойством, думая, что она могла сойти с ума. Все эти разговоры о врагах… и сила, исходящая из ее рук. Мне никогда не доводилось встречать таких людей, как она.
— Когда я только попала в город Аттилы, — продолжила тем временем римлянка, — мне в голову все время приходила одна и та же мысль: как жаль, что я не могу разговаривать со своей семьей. Если бы только рассказать тем, кто меня любил, о моих испытаниях в стане гуннов! Я чувствовала, что схожу с ума, держа в себе свои страдания.
— Да, — перебила я. — Мне хорошо знакомо это чувство.
— И тогда я стала записывать сбои мучения, которые так долго носила в памяти. Когда я описывала каждое страдание, боль от него понемногу стихала. Наверное, я писала это только для себя, но все равно мне становилось легче. Теперь, когда я об этом вспоминаю… — Она резко подалась вперед, и мы оказались плечом к плечу. — Ты умеешь читать хоть немного?
— Нет. Но я однажды видела письмена на свитке из козьей шкуры.
Римлянка улыбнулась. Потом снова откинулась и вздохнула.
— Я хотела предложить тебе: если ты умеешь читать, то возьми мои письма. Вдруг со мной что-нибудь случится.
— Но с тобой ничего не случится! — воскликнула я.
— Я не боюсь умирать.
— Ты должна жить, ради меня. Мне без тебя не выдержать. Хоть мы с тобой и разные, я чувствую, что уже люблю тебя.
Римлянка повернулась и посмотрела на меня.
— Как зовут тебя, подруга?
— Здесь, в городе Аттилы, меня знают как Ильдико. В моих родных землях меня зовут Гудрун.
— А меня зовут Сагария.
— Сагария, — повторила я и посмотрела вперед.
Очередь за едой стояла теперь уже за пределами шатра.
Она проследила за моим взглядом.
— Нам пора идти, — прошептала она. — Сейчас сюда соберется весь город.
Она снова коснулась зеленого камня, и я остро ощутила, как мне не хватает моего украшения.
— Какой красивый камень, — сказала я, указав на него чуть заметным движением пальца.
Римлянка улыбнулась.
— Это не просто камень. Смотри. — Она сняла цепочку с шеи и взяла камень в обе ладони. Потом повернула его в пальцах, и, к моему изумлению, прямо на глазах он распался надвое. Камень оказался полым внутри, а обе его половинки держались на невидимом стержне. — Его дал мне отец, когда я была совсем маленькой. Я хранила в нем лепестки роз. После смерти отца я часто открывала камень и вспоминала о нем. Но я совершила ошибку, рассказав о нем своему мужу, и в следующий раз, когда я открыла, он был пуст. Наверное, он вытряхнул его содержимое, когда я спала, потому что я никогда не расстаюсь с этим камнем. Понюхай. Он все еще пахнет розой.
Я наклонилась и принюхалась, но все мое внимание было приковано к удлинявшейся очереди перед шатром, и я с опаской посмотрела на Сагарию.
— Мы должны расстаться, — торопливо сказала она. — Как только жители города поедят, гауты заберут свои повозки и уедут.
— Мы должны встретиться снова, завтра! — воскликнула я и схватила ее за запястье. Оно горело. И тогда я с удивлением поняла источник необычайной силы, которая струилась из ее рук.
Сагария заметила, как я изменилась в лице.
— Меня лихорадит уже несколько дней, — призналась она. — Ничего, пройдет.
Я подумала об Эаре, о разочарованном взгляде, которым она проводила меня, когда я уходила.
— Кажется, мне известно, что делать, — прошептала я. — Одна женщина может дать нам лекарство для твоей ноги. И никто об этом не узнает.
Но Сагария теперь смотрела только на толпу, которая начинала шуметь.
— Иди первая, — сказала она. — Мне понадобится много времени, чтобы дойти до дома, а нас не должны видеть вместе.
— Нет, иди ты. Я не успокоюсь, пока не буду знать, что ты в безопасности.
Сагария нежно коснулась моей щеки горящими губами. Потом неуклюже встала и, подволакивая раненую ногу, направилась между повозками прочь от толпы. Когда она исчезла из поля зрения, я легла под повозку и стала искать ее глазами. И вскоре разглядела хромающую римлянку. Когда она снова исчезла, я проползла под одной повозкой и выбралась возле второй, как раз в это время Сагария вошла в хижину неподалеку.

* * *

В ту ночь мое воображение разыгралось не на шутку. Я грезила о том, как исцелю Сагарию, и, восторгаясь тем, что нашла такую удивительную подругу, совсем забыла об Эдеко. Я рисовала в своем воображении, как мы вдвоем с ней спасаемся бегством. Потом, внезапно вспомнив об Эдеко, я стала мечтать, как мы с Сагарией дождемся его возвращения с известием о смерти Аттилы и втроем покинем этот город, чтобы начать новую жизнь. А по дороге заберем с собой мою ненаглядную дочь и ее няню. Затем я вспомнила о сыновьях Эдеко, и вот они гоже попали в мои фантазии, вместе с девочкой-гуннкой. И я смеялась, представляя себе изумленные лица моих братьев, когда они увидят меня возвращающейся домой вместе с дочерью, ее няней, тремя гаутами, римлянкой и маленькой гуннкой.

* * *

Следующим утром я отправилась прямо к дому Эары. Она снова сидела на улице, только на этот раз рядом с Эарой не было детей. Внезапно мне стало страшно. Я осознала — кроме того, что старуха вчера улыбнулась, явно стремясь к общению, у меня не имелось никаких оснований доверять Эаре больше, чем кому-либо другому в городе Аттилы. Но, увидев меня, она приветливо воскликнула:
— Ну что, нашла шатер с едой?
Я почувствовала прилив уверенности.
Подойдя поближе, я встала на колени на подушку перед старухой, чтобы никто не мог подслушать наш разговор.
— Да, нашла, благодаря тебе. Но теперь я хочу попросить тебя еще об одной милости и молюсь о том, чтобы ты помогла мне, не задавая вопросов.
Эара перестала улыбаться и внимательно посмотрела в мои глаза.
— Входи, — прошептала она, наконец, и мне показалось, что она уже знала, зачем я пришла.
Ее хижина была ничуть не меньше моей, но в ней оставалось так мало свободного места из-за корзин и кип шкур, что я не понимала, где же Эара спит.
— Говори, — сказала она.
— Мне нужно лекарство, — начала я.
— Так, — Эара кивнула головой.
— Если бы я знала травы, которые растут тут, в городе Аттилы, то составила бы его сама, но…
— Это лекарство не для тебя, — перебила меня Эара.
Я посмотрела на нее.
— Нет. Для подруги. У нее жар… от раны, которая никак не заживает.
Эара снова впилась в меня пристальным взглядом.
— Опиши мне ее, — прошептала она.
Я рассказала, как выглядит Сагария, не называя ее имени. Эара слушала молча, приблизив свое лицо к моему и кивая в знак согласия. Когда я закончила, она медленно обернулась и посмотрела на свои корзины. Потом подошла к одной из них и, покопавшись в ней, вернулась с плотным свертком из овечьей шкуры. Эара осторожно раскрыла сверток и показала черный сгусток внутри него. Когда я наклонилась, чтобы понюхать, в нос мне ударил сильный незнакомый запах.
В нетерпении поскорее найти Сагарию, я торопливо поблагодарила старуху и уже собиралась уйти, но она схватила меня за плечо. И снова ее глаза внимательно ощупали мое лицо. Потом Эара отвернулась и снова пошла к своим корзинам, но на этот раз в другую сторону. Ей пришлось долго копошиться возле одной из них, чтобы найти то, что она хотела. Вернувшись, Эара вложила мне в руку второй сверток.
— Это яд, — прошептала она. — Он дарит быструю смерть. Без боли. Если нога не заживет и боль по-прежнему будет терзать твою подругу, дай ей этот яд.
Я спрятала второй сверток за вырез рубахи и в смятении выбежала из хижины старухи. Я не говорила Эаре, что у Сагарии была ранена нога. Либо старуха знала о Сагарии, либо обладала Даром. Эта женщина дала все, что мне было нужно, и даже больше того. Но я все равно не могла отделаться от мысли, что совершила смертельную ошибку, обратившись к одной из двух самых верных слуг Аттилы. Но теперь уже поздно об этом думать.
Мы не договаривались с Сагарией о том, когда встретимся в следующий раз. Я думала, что она ждет этой встречи с тем же нетерпением, как и я, поэтому сильно разочаровалась, не увидев ее на прежнем месте. Я была слишком взволнована, чтобы есть, и могла только нервно ходить вдоль повозок. Когда солнце опустилось значительно ниже, чем во время вчерашней встречи, я решила отправиться в ее хижину. Я знала, что Сагария не обрадуется моему визиту, который, к тому же, может закончиться плачевно, но мне не оставалось ничего другого. Я с праздным видом побродила возле хижин, стоявших по соседству, подражая прогулочной походке других женщин, и когда поравнялась со входом в жилище Сагарии, молнией метнулась внутрь.
Она лежала на постели из шкур, и, казалось, светилась своим внутренним светом еще сильнее, чем накануне. Я позвала ее, но она далеко не сразу осознала мое присутствие. Да и то смогла только посмотреть на меня. Я вынула из рубахи сверток с лекарством.
— Я забеспокоилась, когда ты не пришла к повозкам, — сказала я, вставая рядом с ней на колени. — У меня есть лекарство, и я сейчас намажу твою рану. А потом принесу тебе поесть, потому что ты явно не силах сходить туда сама.
— Тебя не должны здесь видеть, — прошептала она. Ее голос был едва слышен.
Я подняла подол ее юбки и со всей осторожностью принялась накладывать целебную мазь. Рана выглядела отвратительно, но Сагария даже не поморщилась. Глаза мои наполнились слезами.
— Сагария, прошу тебя, не умирай! У меня есть план. Ты должна жить. Мы с тобой сбежим из города Аттилы и вернемся к моему народу.
Она улыбнулась.
— Я бы с удовольствием послушала о твоем плане, но тебе не следует здесь находиться.
— Прошу тебя, не умирай, — повторила я и начала рассказывать о своей задумке. Конечно, мне не нужно было говорить ей о дочери, няне и о многом другом. Но я не умолкала ни на миг, поскольку мне казалось, что пока на ее лице держится улыбка, пока она может меня слушать, — Сагария не умрет.
— Я люблю тебя как сестру, — прошептала я в завершение своей истории. — Мои братья тоже тебя полюбят, и франки, и бургунды. Тебе нужно просто дождаться, пока подействует мазь.
— А тебе нужно дождаться, пока умрет Аттила, — тихо ответила она.
— Да что же это такое! — воскликнула я. — Послушай меня! Подумай о том будущем, которое я для тебя приготовила. Ты должна держаться за эту мысль.
— Я тоже люблю тебя, сестра, — выдохнула она.
Или, может быть, мне показалось, что она так сказала, потому что с каждым словом ее голос становился все слабее, а губы почти не шевелились.
Она уходила от меня, и я не знала, что делать. Когда она отвернулась, я встала и бегом бросилась из ее хижины. Выскочив во двор, я попыталась двигаться медленнее, чтобы не привлекать к себе внимания. Я направилась к палатке с едой, думая о том, что если накормлю Сагарию, это удержит ее в стране живых. Но очередь была так длинна, что мне не удалось дождаться своего череда. Я стояла, сколько могла, но терпение мое иссякло, и я бросилась обратно в хижину Сагарии.
К моему удивлению, передо мной оказалась девочка-гуннка лет десяти от роду, напуганная, будто я застала ее за чем-то недозволенным.
— Я слышала ее стоны, — воскликнула девочка, — а сейчас они прекратились!
Я оттолкнула ее в сторону. Прекрасные миндалевидные глаза Сагарии были открыты, но безжизненны. На ее губах застыла легкая улыбка. Я упала на колени. Позади меня раздавался лепет девочки. Схватив запястье Сагарии, я почувствовала, что оно уже холодное и без пульса. Девочка продолжала что-то говорить, а я думала лишь о том, что должна остаться с подругой наедине.
— Беги за помощью! — крикнула я девочке. — Эта женщина умирает!
Девочка исчезла в то же мгновение, и тут я осознала свою ошибку. Теперь я должна была исчезнуть до прихода посторонних. Мое сердце бешено колотилось в груди. Я провела пальцами по безупречному лицу Сагарии и закрыла ее глаза. Внезапно мне пришло в голову, что я должна поискать письма, которые она хотела мне отдать. Оторвав взгляд от ее лица, я осмотрела хижину, но мне были незнакомы едва ли не все предметы, которые я там видела. Я встала на одно колено, готовясь бежать, но пальцы мои снова коснулись ее лица, и я уже не могла двинуться с места. Я дотронулась до ее щеки, губ, длинной белой шеи. Потом пальцы наткнулись на цепочку и сомкнулись над ней одним судорожным движением. Не думая ни о чем, я рванула цепочку. Она разорвалась, и, зажав зеленый камень в кулаке, я побежала прочь.

* * *

Все последующие дни я ходила к шатру с едой лишь по одному разу, и то, когда становилось почти темно и гауты собирались уезжать. В результате мне доставалось мало пищи, и я часто бывала голодна, но предпочитала голод риску быть опознанной той девочкой-гуннкой. Я не хотела, чтобы она показала на меня пальцем как на женщину, которая сбежала из хижины мертвой римлянки, унося в кулаке ее драгоценность. А еще я не ходила мимо хижины Эары. Теперь я сама сделала себя затворницей, но впервые за все время в городе Аттилы я радовалась, что никому нет до меня дела. Мне хотелось только думать о Сагарии и мечтать о том, как могла бы сложиться наша жизнь.

* * *

Возвращаясь вечером от шатра с едой, я услышала грохот. В небе, полном звезд, не было ни облачка, поэтому я поняла, что это стук копыт возвращающейся конницы гуннов. Я остановилась на холме неподалеку от моей хижины и прислушалась. Я видела, как жители города торопятся укрыться в своих жилищах. Но шквал звуков настолько зачаровал меня, что я не могла двинуться с места. Вскоре гунны вошли в город с дикими криками, держа факелы высоко над головой, и направились к воротам Аттилы. Один из всадников отделился от толпы и двинулся в мою сторону. Решив, что это Эдеко, я против своей воли упала на колени и заплакала от радости. Но когда всадник подъехал поближе, я заметила, что он слишком толст и сидит на коне сгорбившись. Это был один из моих охранников. Он приближался с криками, размахивая хлыстом. Я тут же вскочила и бросилась в хижину.
На следующий день я приготовилась идти в дом Аттилы, но охранник, увидев меня возле завесы, велел мне не высовываться наружу. Гунны вернулись в город не так, как обычно. И это позволило мне думать, что на сей раз их вылазка не увенчалась успехом. Поэтому приказ охранника я восприняла как подтверждение того, что Аттила мертв. Довольная воплощением нашего с Эдеко замысла, я задула лампу, уселась на шкуру в центре хижины и попыталась выбросить из головы мысли об Эдеко и том, что с ним случилось. Я представляла, что сейчас творится в доме Аттилы: выжившие военачальники и сыновья Аттилы, наконец получившие возможность выяснить отношения раз и навсегда, ввязываются в драки. И спорят, как и когда известить жителей города о том, что их повелителя нет в живых. Я пообещала себе, что когда начнется хаос, я узнаю о судьбе Эдеко, найду его сыновей и покину город.
Шло время, и мои раздумья, не дававшие мне спать весь день, прервал резкий окрик охранника:
— Женщина, ты что, еще не ушла в дом Аттилы?
Ужас, парализовавший мое тело, не мог бы быть сильнее, даже если бы мне в спину воткнули кинжал. Я ответила вскриком, перешедшим в стон. Внезапно я стала задыхаться, будто бы в моей хижине кончился весь воздух. Я быстро расчесалась и подготовилась служить Аттиле. В голове моей не осталось ни одной мысли. Я взяла цепочку Сагарии, которую сумела починить. В полость камня я накануне всыпала яд Эары. И теперь поклялась, что не дам Аттиле прожить больше ни одного дня.
Я шла к дому Аттилы на негнущихся ногах и с одной-единственной мыслью: сегодня я должна его убить. По дороге я проходила мимо жителей города и всадников, но видела их лишь краем глаза. Перед моими глазами стоял образ зеленого камня, который я раскрываю над чашей Аттилы. Но заметив Эдеко, я вернулась к действительности.
Эдеко сидел на коне и разговаривал с другими всадниками, однако по тому, как он посматривал по сторонам, я поняла, что он ждал меня. Увидев мою приближающуюся фигуру, он тронул лошадь и отделился от остальных.
— Ты бы поспешила, женщина, — прикрикнул Эдеко, приблизившись ко мне.
Когда он поравнялся со мной, то сделал вид, что наклонился над лошадью и торопливо прошептал:
— Аттила приготовил тебе западню. Скоро ты увидишь такое, отчего подогнутся твои колени, но ты должна держать себя в руках. Он будет наблюдать за тобой.
Потом Эдеко развернулся и поехал к остальным.
Проходя мимо всадников, я услышала, как один из них спросил Эдеко:
— Что это ты так суров с одной из жен Аттилы?
— Они еще не женаты, — отмахнулся Эдеко.
— А может, он ревнует? — подхватил второй.
— Кто? Я ревную? — ответил Эдеко, и все засмеялись.
Я удивилась тому, что поняла их разговор, потому что ноги мои, не слушавшиеся до этого, стали и вовсе деревянными, а разум буквально оцепенел. Я чувствовала, что дрожу, но, посмотрев вниз, увидела, что руки безвольно висят плетьми вдоль тела. Я свернула во двор и медленно прошла мимо людей, собравшихся у ворот. Они не выказывали никаких признаков ликования. Дойдя до шатров, принадлежавших женам Аттилы, я не заметила ни одной из них. Никто не сидел на подушках у входов и не пил вина из золотых кубков. Взглянув вперед, я увидела за оставшимися на пути шатрами и всадниками Аттилу. Он стоял на пороге и смотрел на меня. Я опустила голову и побрела дальше, с трудом переставляя непривычно тяжелые ноги. Я задыхалась, дышала ртом, но сосредоточила все свои усилия на том, чтобы успокоиться. Внезапно в моей памяти всплыли слова отца: «Да будет музыка. Мы должны петь о событиях, разбивших наши сердца». Я глянула направо, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Херека, мать Эллака, задернула шелковые завесы шатра, из-за которых выглядывала. «Да будет музыка», — сказала я себе.
Я глянула на дом Аттилы и обнаружила, что по обе стороны от его дверей снова торчали колья. Как и в прошлый раз, на каждом из них была мертвая голова. Я опустила глаза; оказалось, что ноги мои все еще двигались вперед. Быстро переведя дыхание, я снова подняла взгляд, чтобы посмотреть на лица жертв Аттилы и увидеть среди них моих братьев. «Да будет музыка», — повторила я снова. Мне удалось заставить себя перемещать взгляд с одного лица па другое, не задерживаясь ни на ком. «Мы должны петь о событиях, разбивших наши сердца», — я так сосредоточилась на словах отца, на ритмичном движении ног и дыхании, что совсем забыла об Аттиле, и, взойдя на порог его дома, столкнулась с ним. Вскрикнув и пробормотав извинения, я отступила и пала ниц пред ним. Когда я поднялась, он все еще стоял рядом, не давая мне войти. Наши глаза встретились. Он усмехнулся. Я улыбнулась ему в ответ. Только тогда Аттила отступил в сторону. И все еще улыбаясь, улыбаясь безумно, каменной мертвой улыбкой, так сильно сковавшей лицо, что я боялась остаться с этой гримасой до скончания моих дней, я присоединилась к остальным слугам.
Если Аттила и держал речь в тот вечер, я ее не слышала. Если он швырял Эллака через весь стол и кричал на своих военачальников, — для меня это прошло незамеченным. Когда я взяла чашу Аттилы, Эара выступила вперед и вырвала ее у меня. А позже Эара сама поднесла ему поднос с мясом. Кроме этого я больше ничего не запомнила.

* * *

Мне удалось избавиться от чудовищной улыбки, но слова отца продолжали звучать в моей голове, сливаясь с ритмом лошадиной поступи возле моей хижины. Теперь я хотела, чтобы эти слова смолкли, оставили меня в покое, потому что они доводили меня до безумия. Но они бились и бились в моей голове, безучастные ко всем мольбам и усилиям. Я не понимала, что кто-то принес мне поднос с едой, до тех пор, пока не увидела его там, где за мгновение до этого ничего не было. Потом взгляд мой упал на лампу, и я задула ее, потому что тьма для меня сейчас была желаннее света. Там, за стеной, сбился с шага конь охранника, и я догадалась, что наступила смена караула. Второй охранник начал свой обход, но его конь шел медленнее, и мне стали совсем невыносимы слова отца, эхом вторившие лошадиной поступи.
— Гудрун, — позвал меня чей-то голос.
Я подползла к выходу и выглянула из-за завесы. Я не могла понять, как Эдеко занял место охранника возле моей хижины.
— Ты предал меня, — прошептала я.
Будь у меня чуть больше сил, появись Эдеко в другое время, я бы прокричала так громко, что мой голос достиг бы небес и вернулся снова на землю. Даже Аттила, все еще живой, хотя уже давно должен быть мертв, услышал бы меня. Но сейчас слова отца лишили меня воли. Эдеко проехал мимо меня и развернулся. Когда вновь оказался рядом, я выскочила из хижины и набросилась на него с кулаками.
Он опять развернулся.
— Гудрун, — сказал он, — вернись в дом. Мы слишком далеко зашли, чтобы сейчас все испортить.
Его слова были лишены для меня смысла, но спокойствие, с которым он их произнес, привело меня в ярость. Когда он поравнялся со мной, я налетела на него снова, нанося удары и по нему, и по его коню. Эдеко никак не отреагировал. Почувствовав себя побежденной из-за того, что Эдеко отказывался ответить ударом на удар, убить меня, положить конец моей жизни и бессмысленному речитативу, не затихающему в моей голове, я вернулась в хижину и закрыла за собой завесу. А потом заплакала.
Слезы принесли мне облегчение, звук собственных всхлипываний отвлек мой разум, и, наконец, я успокоилась. Между завесой и косяком была узкая щель, и, приблизив к ней лицо, я сказала:
— Это мог сделать только ты.
— Я действительно поведал Аттиле, что у тебя есть брат по имени Гуннар, — ответил Эдеко. — Тогда он приказал мне передавать ему все, что ты говоришь, каждое слово, каким бы незначительным оно ни казалось. Да, я разыгрывал тебя, проявляя благосклонность, чтобы ты забылась и сболтнула что-нибудь лишнее. Но я также сказал Аттиле, что этот Гуннар не родной брат тебе. Однако Аттилу обеспокоило это известие, а я уже привязался к тебе всем сердцем и постарался исправить то, что успел натворить. Вернее, то, что могло произойти, если у тебя действительно был такой брат и ты лгала мне все это время.
О, Гудрун, знала бы ты, чего только я не придумывал! Какие ловушки якобы ставил для тебя! И по мере того, как я клялся в том, будто ты успешно выходила из каждой из них, Аттила успокаивался и в конце концов поверил, что ты пришла сюда именно затем, чтобы отдать ему меч, как сказала сама. Но все же, когда ты стала прислуживать Аттиле, всем слугам приказали следить за каждым твоим шагом и докладывать о каждой оплошности. Вот почему я был так строг к тебе из-за твоего поведения в зале. Я очень многим рисковал, упрашивая его взять тебя к себе… Но слуги докладывали о тебе только хорошее. Он был доволен, а я…
— Расскажи о братьях, — потребовала я.
Эдеко дернул головой, будто удивился моей просьбе. И из-за того, что я его перебила, потерял нить рассказа. Он вздохнул и снова проехал мимо меня. Вернувшись, он заговорил, но на этот раз медленно, тщательно подбирая слова, и напоминая мне тем самым Аттилу, произносившего речи.
— Незадолго до начала последнего похода Аттила созвал нас на встречу с франками, которым, как ты помнишь, мы решили оказать поддержку, наступая на римлян. И во время разговора Аттила спросил их предводителя: «Не слышали ли вы о гауте по имени Гуннар, известного своими песнями?» Тот сразу ответил, что знает бургунда под таким именем. Тогда Аттила спросил, нет ли у того Гуннара сестры, и франк сказал, что есть и зовут ее Гудрун. В то же мгновение сердце оборвалось в моей груди, потому что накануне ты сказала мне свое настоящее имя. И тогда я понял, что в своем повествовании ты упомянула о бургундах не потому, что они украли меч у твоего драгоценного Сигурда, а для того, чтобы отвести меня как можно дальше от истины. И вспомнил я, что несколько лет назад мы истребили племя бургундов. И все стало так ясно, что я не понимал, как Аттила сам не видит этого. Я обрадовался, когда после этого мы заговорили о грядущем походе, но то, что я услышал, меня испугало.
Позже я догадался, что твое имя сыграло ключевую роль. Пока Аттила не знал, как тебя на самом деле зовут, франки не опровергли твою историю, а подтвердили ее. Все же я был рад, что Аттилу тогда занимало слишком много вопросов сразу, и когда наша встреча окончилась, я подумал, что он уже забыл о Гуннаре. Но позже, когда мы с Аттилой остались наедине, он спросил меня, не кажется ли мне, что ты можешь иметь отношение к этому бургундскому Гуннару. Я же ответил, что даже если и так, то я не вижу в этом ничего опасного, поскольку Гуннар, скорее всего, был братом той женщины, на которой женился твой Сигурд, то есть человеком, с которым ты никогда не встречалась. А значит, Гуннар, о котором ты говорила, чьи песни так трогали твое сердце, был родом из совсем другого племени. К тому же я слышал, что имя Гуннар распространено среди гаутов. И снова Аттила показался мне удовлетворенным.
Я не знаю, что случилось, Гудрун. Может быть, он заметил, как я побледнел, когда он задавал свои вопросы франкам. Или как я сжимал пальцы на мече, когда он спрашивал меня… В общем, когда мы столкнулись в поле с римлянами и гаутами, до Аттилы дошел слух о том, что рядом находились бургунды во главе с братьями, Гуннаром и Хёгни. И тогда он обратился ко мне, и сверкая зловещим блеском в глазах, сказал, что хочет получить головы этих братьев, чтобы раз и навсегда отсечь возможную связь между ними и женщиной, принесшей ему меч богов. Я возразил, заметив, что, по-моему, сейчас стоит заниматься всеми нашими врагами, а не пытаться выделить отдельных людей. Тогда он посмотрел на меня с подозрением и крикнул: «Иди же, и принеси мне их головы сам!» — Эдеко стих.
Я почувствовала, как подгибаются мои колени.
— Продолжай, — прошептала я.
Эдеко еще немного помолчал.
— Понимаешь, Гудрун, — заговорил он. — Аттила меня тоже испытывал. У меня не оставалось выбора… — И он снова сорвался с места и смолк. Голова его безвольно свесилась вниз.
Эдеко ездил взад и вперед мимо меня. Наблюдая за ним, за каждым шагом его коня, я ощущала спокойствие и пустоту, как будто чья-то чудовищная рука вырвала из меня все внутренности, оставив лишь пустую оболочку. Я была благодарна темноте за то, что не видела лица Эдеко. Он убил моих братьев, а я сделала вид, что не узнала их. Мы оба прошли испытания Аттилы. Но для чего? Я вытащила из одежды камень Сагарии и приложила его к губам.
— Один из пленных показал нам твоих братьев, и я легко их нашел. Гуннар геройски сражался со мной, сначала молча, но потом, поняв, кто перед ним, он крикнул: «Так вот до чего дошло? Теперь гаут бьется с гаутом?» И под пристальным взглядом Аттилы, вонзая клинок в его тело, я ответил ему: «Сейчас гаут гауту враг, но, может быть, так будет не всегда. Среди нас живет женщина, которая ищет смерти для Аттилы, чтобы гауты снова стали братьями». И Гуннар упал с улыбкой на лице, клянусь тебе, Гудрун. Мне не удалось успокоить сердце второго твоего брата, потому что пока я с ним бился, откуда ни возьмись, появился Орест и убил его.
Дальше Эдеко двигался в полном молчании. Я вслушивалась в ритм безостановочного хода его коня и ни о чем не думала. Эдеко обогнул хижину раз двадцать, прежде чем заговорил снова.
— Я понимаю, что сейчас не время рассказывать тебе о битве, но мне может не выпасть другого шанса, поэтому воспользуюсь этим. Я буду краток, хотя мне бы хотелось обсудить с тобой многие детали. Попытайся выслушать и запомнить все, что я тебе скажу. Ты поймешь позже, когда придешь в себя, — Он помолчал, будто ожидая возражений, затем продолжил: — Мы двигались вдоль Рейна, и многие города покорились нам. Аттила был очень доволен и уверен в том, что это принесет нам победу. Но, дойдя до Орлеана, мы наткнулись на отпор величайшей армии из всех виденных нами: римляне, франки, бургунды, вестготы… да, Гудрун, даже вестготы, старинные враги Аэция, вышли с ним против нас.
Много крови было пролито обеими сторонами, но все же мы оказались более сильным противником. Именно в это время твои братья… были убиты. Вскоре после этого погиб Теодорик, король вестготов. И тогда вестготов обуяла ярость, и, несмотря на долгий бой, стали они биться так, как не бился ни один смертный. К концу дня Аттила начал поговаривать о поражении, сначала в гневе, потом со смирением. С наступлением ночи он приказал нам поставить повозки в круг и вошел в этот круг с теми, кто был ему дороже всего. Он велел нам готовиться к смерти. Нас окружали враги, и Аттила считал, что они в конечном итоге заморят нас голодом. Для себя же он соорудил погребальный костер из седел, собираясь зажечь его утром и взойти на него, чтобы никому из врагов не досталась честь умертвить Аттилу своим оружием. Затем он так красноречиво говорил о своей жизни и о том, как распорядился ею, что некоторые из нас плакали.
Когда приблизился рассвет, он приказал каждому из нас поведать о своей любви к нему, чтобы в те минуты, когда мы больше всего боялись за собственные шкуры, нам пришлось хорошенько подумать над тем, чем нам так дорога жизнь Аттилы.
Но когда солнце взошло, мы выглянули из-за повозок и поняли, что вестготы, франки и римляне отвели свои войска. Аэций, должно быть, нашел способ вернуть гаутов домой, и нам стало ясно, что он приглашал и нас к отступлению. Почему Аэций дал нам эту возможность — до сих пор остается для меня загадкой. Вероятно, он решил обменять эту свою щедрость на великие блага в будущем. Я сказал Аттиле, что, скорее всего, это меч войны повлиял на разум Аэция. Я все время думал о том, что будет с тобой теперь. Если Аттила верил, что меч приносит ему удачу, не станет ли он винить его и Гудрун в своих поражениях?
Дозволенное бегство — большее бесчестье, чем поражение в битве, но Аттила дорожит своей жизнью не меньше любого другого и поэтому отдал приказ отступать. И за всю эту долгую дорогу домой Аттила не проронил ни слова. Подойдя к городским воротам, мы узнали новости гораздо хуже. Ты знаешь, Аттила пообещал Феодосию, что откажется от земель к югу от Дуная. Но когда Феодосий умер и его место занял Маркиан, Аттила снова потребовал земли себе. Отправляясь в поход, Аттила оставил довольно большую армию, чтобы присматривать за этой страной. До нас добрался гонец с сообщением о том, что Маркиан со своими войсками истребил большую часть наших людей и снова присоединил провинцию к Восточной империи. Удивительно еще, что Маркиан не пошел сюда и не взял город Аттилы!
Услышав эти вести, Аттила тут же велел одному из воинов отправляться в город и убедиться, что ты сидишь в своей хижине. Говорю тебе, Гудрун, то, что известие о поражении вызвало у него желание проверить, где ты, напугало меня несказанно. Затем, не сводя с меня глаз, он приказал остальным держаться от тебя подальше и ни при каких обстоятельствах не говорить с тобой до тех пор, пока ты не придешь в его дом и не увидишь мертвые головы. Нам просто повезло, что ты опоздала. К тому времени все любимцы Аттилы уже находились внутри, а я выехал для выполнения приказа, который он отдал специально для того, чтобы отослать меня подальше. Те люди, с которыми я разговаривал тогда, когда передавал тебе предупреждение, стояли слишком далеко от Аттилы, чтобы слышать его приказ. Во всяком случае, они ничего мне не сказали, когда заметили, что я говорю с тобой. Аттила, пославший за мной позже, сообщил, что доволен твоей реакцией. Эти слова наталкивают на мысль, что меня он тоже больше не подозревает.
Я даже не представляю, что он предпримет дальше. Мне неизвестно, по-прежнему ли он собирается жениться на тебе. Но ты можешь быть уверена: я изо всех сил буду убеждать его в том, что меч еще принесет удачу, как и та женщина, которая передала этот дар богов. Я предпочту видеть тебя замужем за другим, чем отверженной… или мертвой.
Я сказал все, что хотел, Гудрун. Охранник, место которого я сейчас занял, — мой должник, потому что я спас его жизнь на поле боя. Он вскоре вернется, а ты должна поспать. Тебе скоро понадобятся все твои силы. Помни: тебе ни в коем случае нельзя входить в дом Аттилы или его опочивальню, если до этого дойдет, с грустным лицом и опухшими глазами. Ты должна оставаться безразличной к тому, что видишь во дворе. Мы слишком близко подобрались к цели, чтобы совершать ошибки.
Будто бы ожидая от меня ответа, Эдеко еще немного постоял рядом, затем тронул поводья и уехал.
Я же продолжала сидеть за завесой и смотреть в черноту ночи.

Сабаудия

16

Я думала, что душа моя умерла, когда любовь Сигурда казалась мне утраченной безвозвратно. Но теперь я точно знаю, что тогда душа у меня только страдала. Она была слаба, черна и беспомощна, но все-таки жива. Истинная же смерть постигла ее, когда Гуторм вошел в мою спальню, размахивая мечом, который подарили ему при рождении, но который он до этого ни разу не брал в руки. Вот когда наступила истинная смерть моей души, но поняла я это гораздо позже. В тот момент душа моя покинула тело, и я застряла где-то между сном и бодрствованием, не силах даже определить, действительно ли Гуторм убил Сигурда или мне это все приснилось. Явь ли это или сон, в который я с каждым мгновением погружалась все сильнее? Да, я кричала, но даже муки мои казались мне ненастоящими. Я была всего лишь зрителем, наблюдавшим из какой-то серой бездны, через которую все мы проходим, когда разум уже отступает, а сон еще только брезжит вдали. И поэтому, перестав страдать, в этой зловещей пропасти, где не нужно отделять явь ото сна, я обрела спокойствие. Там, в забытьи, я и осталась, мертвой для жизни и живой для смерти. Так продолжалось долго, наверное, целую вечность. Нельзя сказать, что я совсем не соприкасалась с внешним миром. Иногда сознание возвращалось ко мне, но все, что видела и слышала, я воспринимала как часть своего сна…
Вскоре после убийства Сигурда и Гуторма в зале зажгли факелы. Я думаю, это сделал Хёгни. Кто-то пришел ко мне, наверное, это тоже был он, заключил меня в объятия и что-то говорил. Только я не слышала слов, а лишь ощущала движение теплого воздуха возле уха. А потом в зале поднялись крики, суета, плач, торопливые шаги, но я не обращала на это внимания. Затем появился свет, кажется, наступил день, а с ним возникли еще шаги и голоса. Я чувствовала, как вокруг меня в спальне собирается толпа, но не помню, чтобы видела лица.
Затем наступила тьма, снова свет, и меня вывели в зал, где бок о бок лежали два тела, покрытых белой тканью. Я поняла, что женщины усадили меня рядом с телами. Одна из них сказала:
— Мы пришли обрезать их ногти, чтобы враги не могли наслать на них проклятья.
А другая произнесла:
— Ее надо заставить поплакать.
И тогда одна из женщин приподняла ткань с маленького тела, и я увидела лицо Гуторма. Я помню, как в голове мелькнуло: «Ах, какое у него славное круглое личико, и как сладко он спит!» Потом кто-то из женщин взял мой подбородок и мягко повернул голову к большому телу. Я почувствовала, что все смотрят на меня с ожиданием, но не понимала, чего они от меня хотят. Кто-то отдернул ткань, и я заметила, что губы Сигурда как всегда чуть приподняты в уголках. Я подумала: «Наверное, сны унесли его туда, где ему хорошо. Если бы я только могла быть с ним!» И тут я внезапно оказалась вместе с Сигурдом на тропинке, ведущей к камню-лошади. Мы шли вместе, окруженные березами и солнечным светом. Вдалеке я разглядела Гуторма и уже собиралась показать его Сигурду, как вдруг услышала громкий крик и снова очутилась в зале. Ко мне летела Брунгильда. Она растолкала окружавших меня женщин и бросилась на тело Сигурда. Сжала его лицо в ладонях и покрыла поцелуями. И в своем полубезумном состоянии я была счастлива видеть, что он не ответил на ее поцелуи. Тогда она положила голову ему на грудь и зарыдала. Женщины столпились вокруг и попытались оттащить валькирию, но мне хотелось сказать им: «Оставьте ее, она тоже его любила». Однако слова отказывались выходить из моего рта, и это тоже меня радовало, поскольку доказывало, что я все еще во сне.
Несмотря на все усилия женщин, Брунгильда оставалась возле Сигурда.
— Прости меня, — кричала она между всхлипами. — Прости меня! Я росла без матери, без отца. Имя свое выбрала себе сама. У меня не было дома, не было еды. Я воровала у крестьян, а когда мне это не удавалось, кормилась листвой и ягодами, как дикий зверь. Я ночевала в хлевах зимой, и под звездами — летом. Я жила только для тебя, ждала только твоего появления. И вот ты пришел и поклялся в любви. Ты дал мне слово, что я никогда больше не буду одна. Мне нужен лишь ты, никто, кроме тебя! И теперь я последую за тобой куда угодно, будь то Хель или Валгалла.
Брунгильда резко замолчала. Женщины, пытавшиеся оттащить ее в сторону, убрали руки, и в зале стало тихо. Я подняла глаза и увидела, как к нам подходит Гуннар. Он был в ярости. Его раскрытый в гневе рот напоминал об оскале зверя. Гуннар взял Брунгильду за волосы и намотал их на пальцы. Потом он дернул рукой, и Брунгильда упала. Раздался удар… Плач… Чья-то рука легла на мое плечо, но Гуннар повернулся в мою сторону, и рука тут же исчезла.
Гуннар рывком поставил меня на ноги. Затем крикнул, повелев всем выйти вон. Послышался шелест одежд, и наступила тишина. Заговорил он не сразу. Или, может, это я не сразу услышала его.
— Она с самого начала намекала, — произнес он. — Мучила меня. Ты слышишь меня, Гудрун? Твои глаза как неживые. Ты должна выслушать меня. Должна простить. Женщины говорят, что ты, скорее всего… И если ты умрешь, не простив меня… Тогда боги никогда… О, Гудрун, выслушай меня! Ночью при свете свечи она заглянула мне в глаза и сказала: «Ах, если бы это были глаза Сигурда!» А потом рассмеялась и заверила, что просто пошутила. Мол, я выставил свою ревность напоказ, и она просто не смогла удержаться… Я не знал, что и думать. Это не из-за золота, Гудрун. Ты должна в это поверить! Она заставила меня думать, что кровная клятва была нарушена. Она знала, что я ревновал с самого начала, и это ее забавляло… Я думал, что сойду с ума от ревности, так сильно я ее любил. Нет, все случилось не только из-за золота… И я солгал, Гудрун. Я знал, что Хёгни не будет принимать в этом участия, если я не спрошу Брунгильду прямо. И я сказал ему, что спросил. Мне казалось, у меня не было выбора. Боги хотели, чтобы я действовал. Эта гроза и ураган… Но когда Сигурд поклялся в верности своей цели, я стал сомневаться. Я слабый человек. И боялся того, что могло со мной произойти, если он не… что боги допустят… и поэтому мне ужасно не хотелось… делать это своими руками. Я стал тренировать Гуторма. Я не знал, сумеет он или нет… но верил в то, что, если боги захотят, чтобы это случилось, они найдут средство. Хёгни, конечно, был против, но я сказал ему, что видел сон, в котором ко мне явились боги… Может, мне это и вправду приснилось… Я больше ничего не знаю наверняка. Во сне и наяву я грезил об одном и том же. Гуторм уснул. Я воспринял это как знак того, что был неправ и понял все неверно. Но я все равно решил продолжить игру, как и собирался. Я думал, если буду провоцировать Сигурда, он подтвердит то, на что Брунгильда только намекала… И его реакция, похоже, подтверждала… Оставшись наедине с Брунгильдой в спальне, я все ей рассказал. Я хотел лишь, чтобы она поняла, как далеко завели меня ее намеки. Но все равно не находил в себе смелости задать вопрос…
«Почему бы тебе не разбудить Гуторма и не покончить с этим?» — спросила Брунгильда. Когда я пришел в себя от того, что она сказала, я ответил: «Потому, что ты еще не убедила меня…»
И тогда Брунгильда засмеялась. Я пригрозил лишить ее жизни. Ее смех и слова довели меня до исступления. Я должен был знать. И все еще смеясь мне прямо в лицо, смеясь над моим безумием, до которого довели ее игры, Брунгильда бросила мне, что я прав и что они… И она высыпала на меня подробностей больше, чем я мог вынести. Рассказывая, она постоянно смеялась…
Кровь моя кипела. Ты женщина, ты этого не поймешь. Я был полон ненависти, полон… И пошел в зал. Гуторма рвало, мать сидела с ним. Тогда я вернулся в спальню и стал ходить из угла в угол. Потом услышал, как ты встала. Видел, как ты помогала. Я ждал, кипя от гнева, пока ты уйдешь, а мать снова уснет. Потом я на цыпочках вышел в зал и принес Гуторму его меч. Я помолился богам, чтобы они приняли решение. Гуторм проснулся. Я сделал ему знак, чтобы он вел себя тихо. Еще раньше я убедил его в том, что метнуть меч в Сигурда — это такая игра, и пообещал ему меду. Гуторм это запомнил. Да, он выблевал плоть волка и змеи, но должно быть, часть их сути все же осталась, потому что этот мальчик, этот недоумок, которого я любил так же, как и все остальные… — Гуннар замолчал, давясь всхлипываниями, и отпустил мою руку, чтобы прикрыть свое лицо. Но та моя рука, которую он все еще держал, ныла, и эта боль казалась мне реальнее, чем слова, которые он говорил.
— Гуторм пошел в спальню. Мне не понадобилось говорить ни слова, — простонал Гуннар. — Мне бы сказать тогда себе: нарушена кровная клятва, и мне ни к чему посылать туда мальчика. Но это даже не пришло мне в голову. В моем разуме не осталось ничего, кроме ненависти и ревности. Я постоянно представлял, как Брунгильда и Сигурд остаются наедине, смеются надо мной и что-то замышляют…
Потом я поспешил в спальню и сказал Брунгильде, что наслал на Сигурда Гуторма. Она выглядела испуганной. «Возьми и мою жизнь тоже!» — воскликнула она. И видят боги, что я бы так и сделал, но тут поднялся крик…
«Он мертв», — сказал я самому себе. Брунгильда задрожала. «Глупец! — закричала она. — Кровная клятва не была нарушена! В ту ночь в пещере Сигурд положил между нами меч!» Глаза ее пылали как факелы, и их огонь прожигал меня насквозь. Потом она протянула ко мне руку. Она коснулась моего лица так, будто жалела меня. И таким мягким был этот жест, так сильно я нуждался в утешении, что заключил ее в свои объятия. Но как только она заметила, что я смягчился, то оттолкнула меня прочь и снова залилась своим безумным смехом. Вошел Хёгни, он что-то говорил. Но я его не слышал. Тогда он закричал: «Гуторм мертв!» А кровная клятва не была нарушена… Но Гуторм умер.
Гуннар осторожно уложил меня на пол и остался стоять надо мной, прикрыв рукой лицо, всхлипывая, задыхаясь. Я хотела сказать ему, что в ту ночь между Сигурдом и Брунгильдой не было меча, но не могла говорить. Я закрыла глаза. До меня какое-то время доносились его рыдания, но постепенно я уплывала в темноту. Мне подумалось: «Я должна сказать Гуннару. Я должна сказать Гуннару!» Но тьма заполняла мое сознание. А потом я уже не помнила, что именно должна ему сказать.
Затем мы все оказались на улице. Не знаю, было ли это тогда же или в какой-нибудь другой день. События, как во сне, случались отдельно друг от друга, независимо от того, что произошло ранее.
Мы стояли на кромке леса, на том же самом месте, где забивали скот. Я чувствовала, что меня поддерживают с обеих сторон, но даже не стала смотреть, кто именно. Вокруг много плакали. Передо мной был огромный погребальный костер из ветвей и торфа. Наверху лежал Гуторм. Поперек его груди виднелся меч, лишь единожды взятый им в руки. Кто-то выступил вперед и поджег костер. Появилось пламя, и люди закричали. Среди криков я узнала голос матери, доносившийся откуда-то сзади. Я хотела обернуться, но у меня не хватило на это сил. Мой взгляд был прикован к пламени. Его языки переливались лазурью и золотом, белым и красным. Но тут ветер переменился, и огонь будто бросился на тех, кто стоял рядом. Люди разом вскрикнули, и меня оттащили на шаг назад. Я помню ощущение жжения: может быть, огонь все-таки до меня добрался. Мне хотелось сесть, но мужчины, державшие меня, наверняка мои братья, никак не хотели меня отпускать.
Мне казалось, что вторые похороны состоялись сразу же после первых. Хотя, их устроили в землях франков, и значит, этого не могло быть… Я не помню, как туда ехала, но, скорее всего, сидела в повозке, запряженной быками, рядом с телом Сигурда. В день вторых похорон не было ветра, и языки пламени устремлялись прямо к небу. Меня снова держали мужчины. Но еще больше человек держали какого-то дикого зверя, который рвался к костру. Так я сначала решила. Когда же зверь вырвался, я увидела, что это Брунгильда. С диким криком она бросилась к костру. Па ветру ее золотые локоны полыхали, словно живое пламя. Тогда один из мужчин, державших меня, отпустил мой локоть, и я чуть не упала. Он кинулся к костру, следом за Брунгильдой, протягивая к ней руки, но было уже слишком поздно. Костер задымил, и Брунгильда страшно закричала. Потом и крики, и дым развеялись. Мужчина, стоявший перед костром, — это был Гуннар — так низко опустил голову, что, казалось, она вот-вот упадет с его плеч.
Потом наступило время, когда я совсем ничего не понимала из того, что происходило вокруг меня. Наверное, я еще глубже погрузилась в свое забытье, туда, где даже сновидения были мне недоступны. Если светило солнце, то я его не видела. Если люди рядом со мной ели и спали, то я их не замечала. Мне не было страшно. Я ничего не помнила. Я находилась за пределами времени и вне власти обстоятельств.
И потом внезапно я ощутила боль в щеке. Я открыла глаза и увидела, что на меня пристально смотрит какой-то старик. Его лицо находилось так близко, что я могла дотянуться до него рукой. Он глядел на меня мягко, без настороженности, что казалось странным для человека, который только что отвесил мне пощечину. Его жесткие седые волосы торчали пучками с обеих сторон его головы. Когда я моргнула, он засмеялся.
— Черо! Сунхильда! — позвал старик.
Появились две женщины. Увидев меня, они восторженно замерли.
— Молодец! — воскликнула та, что выглядела помоложе, и захлопала в ладоши.
Она была очень полной, и тоненький голос делал ее тучность еще более заметной. Маленькие серые глаза почти затерялись на пухлом лице. Густые, тусклые волосы цвета соломы падали неприбранными прядями на плечи. Ее грубая бесцветная рубаха была грязной по краю. Когда она приблизилась, я ощутила дурной запах. Старик посторонился, чтобы она могла подойти. Она же опустилась передо мной на колени и коснулась моего лица. Ее грубые пальцы скользнули по моей щеке, губам, подбородку и носу.
— Ты узнаешь меня? — спросила женщина, держа палец на моей нижней губе. Я даже не пыталась ответить. — Ты должна попробовать заговорить, — добавила она, моргая, будто пытаясь сдержать какие-то эмоции.
Тогда вперед вышла старшая женщина.
— Позволь мне, Сунхильда, — сказала она.
Сунхнльда пропустила ее ко мне, но, в отличие от старика и молодой женщины, та не стала опускаться рядом со мной на колени. Она наклонилась и приподняла мой подбородок так, что мне пришлось посмотреть на ее угловатое лицо с высокими скулами. Ее глаза походили на глаза Сунхильды, но были темнее и с желтоватыми прожилками. Старая женщина тоже оказалась крупной, правда, не настолько, как Сунхильда. Я ощутила, что пальцы у нее нежнее, чем у Сунхильды, но прикосновения — жестче. Она улыбнулась мне.
— Мы не должны ее торопить, — сказала старая женщина остальным. — Она встанет, когда будет готова. Довольно уже того, что она очнулась. Как ты это сделал, Грипнер?
«Ах, Грипнер!» — подумала я. Значит, старшая из женщин, должно быть, его жена, а младшая — дочь. Когда-то много лет назад я встречалась с ними в Вормсе. Но я вспомнила обо всем этом будто во сне и ждала, что эти люди исчезнут, как и все остальные. А потом я снова окажусь в одиночестве в коварной безопасности забытья.
— Я дал ей пощечину, — сказал Грипнер и мягко засмеялся. — Увесистую, от души. Давно надо было это сделать.
Сунхильда вскрикнула:
— Ты что, отец!
Она проскользнула мимо матери, чтобы снова меня погладить. Огромное лошадиное лицо Сунхильды было исполнено волнения и сочувствия. Но мать схватила ее за запястье.
— Ты правильно сделал, — сказала Черо Грипнеру. — Но теперь я сама возьмусь за дело. Мне кажется, так будет лучше. У меня есть план. Никто не должен подходить к ней, пока я не скажу. Ты поняла меня, Сунхильда?
Сунхильда опустила голову, и к двум существующим подбородкам добавился еще один. Копна сухих волос выпала из-за плеч вперед. Грипнер снова рассмеялся.
— Суровая ты женщина, Черо, — сказал он, а та улыбнулась, будто муж ей польстил. Затем Грипнер медленно встал, держась за спину так, что мне стало ясно: у него боли в позвоночнике. Но уходя, он продолжал тихо посмеиваться.
Тогда Черо перевела взгляд на Сунхильду, и та тоже нехотя поднялась и ушла. Я проводила глазами ее огромную фигуру. Потом осмотрелась. Я находилась в спальне, меньшей, чем моя собственная. В ней было полно прялок, сложенных тканей, деревянных сосудов и скатанных матрасов. На один из них я как раз и опиралась спиной.
— Сейчас ты должна отдохнуть, — сказала Черо. — А вечером начнем свою работу.
Я послушно закрыла глаза и немедленно провалилась в сон. Но позже, когда Черо вернулась, я так же быстро из него вынырнула. Черо держала в руке миску с молоком и, увидев, что я открыла глаза, предложила мне отпить из нее. Но я не могла пошевелить рукой, поэтому она приподняла мне голову и поднесла сосуд к губам. Я попила. Вдруг из зала до меня донесся плач. Я стала вертеть головой, чтобы рассмотреть, кто был за спиной Черо. Она оглянулась.
— Это малышка, — сказала Черо, снова поворачиваясь ко мне. — Сунхильда! — крикнула она. — Принеси ребенка.
Вошла улыбающаяся Сунхильда, неся на руках ребенка, утопавшего в ее объятиях. Черо отодвинулась, и Сунхильда посадила ребенка передо мной. Это была девочка. Она поглядела на меня с любопытством и начала улыбаться, хотя ее личико все еще блестело от слез. Она оказалась славным толстеньким ребенком, с огромными круглыми глазами серо-голубого цвета сумерек. У девочки были такие круглые щеки, что, когда она повернула головку, чтобы улыбнуться Черо, крохотный носик стал почти незаметным. Изгиб ее губ показался мне странно знакомым. И тут я ощутила какую-то внутреннюю связь с ней.
— Правда, она похожа на Сигурда? — спросила Сунхильда.
Я посмотрела на нее. Сунхильда улыбалась, но в ее глазах стояли слезы. Я не понимала ее грусти, но сочувствовала всем сердцем. Я попыталась коснуться Сунхильды, но моя рука была так слаба и непослушна, что упала, так и не достигнув цели. Сунхильда бросилась мне на шею и заплакала.
— Тише, — предупредила Черо. — Ты ее напугаешь.
Сунхильда отпустила меня. Девочка засмеялась, и тогда молодая женщина вытерла слезы и тоже засмеялась. Потом она протянула руки к ребенку. Я испугалась, что она ее заберет, но, подняв девочку, Сунхильда усадила ее мне на колени. Руки мои в то же мгновение обрели силу. Я стала ласкать девочку, а она прильнула ко мне и загулила. Тогда я прижала ее к себе еще сильнее, думая о том, что должна забрать ее с собой, в мой сон.
— Ты задушишь ее! — воскликнула Черо и выхватила девочку из моих рук.
И точно, девочка с укором посмотрела на меня и снова расплакалась. Когда ребенок протянул руки к Сунхильде, та с извиняющимся видом взяла ее у Черо.
— Теперь унеси ее, Сунхильда, — велела Черо.
Та замешкалась, и Черо пришлось прищуриться. Сунхильда удивленно взглянула на мать, но удалилась из спальни.
Черо долго меня рассматривала, сложив руки под животом. Взгляд ее был спокоен и вдумчив, и лицо ее в этот момент скорее напоминало лицо мужчины, а не женщины.
— У ребенка нет имени, — произнесла она. — Все это время мы ждали, что ты сама назовешь ее. Ты пробыла с нами уже вдвое дольше, чем живет на свете эта малышка. Пора бы дать ей имя. Как же ты ее назовешь?
Я не ответила, и Черо стала в задумчивости ходить по комнате. Затем подошла к сложенным тканям и нагнулась, что-то в них выискивая.
— Надо было заставить Грипнера самому дать ей имя, — бормотала она, выдергивая что-то из середины стопки. — Надо было настоять на своем. Ребенок должен получить имя сразу же после того, как принимается решение, что он будет жить. Нельзя оставлять его безымянным так надолго, это приносит несчастье. Злые духи любят все безымянное. Но Грипнер никогда меня не слушает. Он окропил девочку водой и помазал ее уста медом. Но имени ей не дал. Что он может смыслить в этом? Надо было настоять…
Потом Черо повернулась и бросила тряпку. Она упала прямо мне на колени.
— У тебя есть свои обязанности, — сказала Черо. — Ты должна снова заговорить. Нам с Сунхильдой нелегко было присматривать за тобой и твоим ребенком. Нам приходилось держать девочку у твоей груди, чтобы она поела. Твоего молока не хватало, поэтому слишком рано пришлось дать ей козье. Она могла умереть. А ты? Ты сама как ребенок! Тебя нужно было кормить, одевать, обмывать, согревать. И все это время ты спала. Спала как ребенок, не понимая, что происходит вокруг. Ты спала, даже когда рожала ребенка. Ты только подумай! Ты кричала, как и все женщины, но даже не открывала глаз. Ты ни разу не взглянула на свое дитя. Да она больше дочь Сунхильды, чем твоя. Это Сунхильда купает ее, кормит и лелеет. Бедняжка Сунхильда! Скорее всего, у нее никогда не будет своих детей. Она любит тебя и девочку больше, чем саму себя. Сунхильда никогда не уставала смотреть за тобой. Сколько вечеров она провела, держа твою голову или руку, напевая тебе песни, разговаривая с тобой, молясь за тебя… Ты только подумай об этом, Гудрун. Ты знаешь, где ты? Ты хоть что-нибудь помнишь?
Черо всплеснула руками, резко развернулась и подошла к стене, вдоль которой стояли деревянные сосуды. Там она нашла иглу и несколько разноцветных нитей. Потом протянула все это мне.
— Здесь у нас нет праздных рук, — сказала она. — Бери иглу и вдевай в нее нить. Ты должна помнить, как вышивать.
Опустившись рядом со мной на колени, она вздохнула и развернула мою руку ладонью вверх.
— Дитя мое, я не хотела быть такой… — начала она, потом сжала губы, и ее лицо снова стало суровым.
Она быстро вдела нить в иголку и вложила иглу мне в руку. Потом взяла с моих колен кусок ткани, расправила его и один угол поместила мне во вторую руку. Потом снова вздохнула и встала на ноги.
— Ты должна начать сегодня, — сказала она громко. — Понимаешь? Когда мы с Сунхильдой придем сюда, чтобы подготовить тебя ко сну, я проверю твою работу. Если она мне не понравится, то мы с тобой распрощаемся. Я отправлю тебя прочь, с утра пораньше, не дав с собой даже краюшки хлеба. — И она прищурилась, глядя на меня так, как раньше смотрела на Сунхильду.
Я закрыла глаза сразу же, как она ушла. Но мне пришлось долго сидеть, держа в одной руке иглу, а в другой — ткань, прежде чем меня окутала темнота. Но она снова быстро меня покинула. Я услышала голоса, потом шаги и поняла, что меня опять окружают люди. Я не открывала глаз, делая вид, что сплю, и позволила разомкнуть свои пальцы и забрать из них иглу и ткань.
— Она ничего не сделала, — сказала Сунхильда.
— Я и не думала, что она что-нибудь сделает, — отозвалась Черо.
— Но ты так сурово с ней говорила.
— Мы уже перепробовали все средства. Смотри, как строгость помогла твоему отцу.
— Когда он дал ей пощечину?
— Да, когда дал пощечину.
— А, по-моему, это не правильно.
— Жизнь сурова, Сунхильда. И она должна это понимать, чтобы вернуться в нее уже осознанно. Иначе она будет возвращаться в явь лишь ненадолго.
После этого они работали в полном молчании, раскатывая и расстилая постели. Потом взяли меня за плечи и лодыжки и с легкостью, будто я была ребенком, куда-то переложили. Затем укрыли одеялами.
Когда Черо ушла, Сунхильда взялась за мою постель и двигала ее до тех пор, пока не переместила туда, куда хотела. Я оказалась очень близко к ней, потому что, когда раздался ее голос, я почувствовала на щеке дыхание.
— Сладких тебе снов, сестра, — произнесла Сунхильда тонким девичьим голосом и завозилась под одеялами. Устроившись, она прошептала: — Отец сказал, что скоро ты поправишься и захочешь вернуться к своему народу. Он уже послал гонца с известием о том, что ты пришла в себя и держала на руках своего ребенка. Сестрица, я так долго ждала этого дня, чтобы заглянуть тебе в глаза… Только жалею теперь, что он пришел так быстро. Ой, нет, я не это хотела сказать. Просто… просто я этого не вынесу. Ты теперь одна из нас, ты не должна возвращаться. Мне было так одиноко, пока не появилась ты. И ребенок… Ох, я этого не переживу. Да простят меня боги, но мое сердце этого не выдержит! — И она тихо заплакала.
Я улыбнулась и почувствовала, как меня окутывает сон, в котором я вижу ее лицо. Только это лицо сменилось на другое, прекрасное, безукоризненное, отличающееся от лица Сунхильды так, как только могут отличаться два лица. Красавица в моем сне отпрянула от меня, и я увидела, что за ее спиной плещется озеро. Она нырнула в него. Я все смотрела на его поверхность, ожидая, когда она всплывет, но из воды появился Гуннар, сжимая с победным видом меч войны. Потом он исчез, и я услышала плач Сунхильды. Внезапно мне стало страшно. Я освободила руку из-под одеял и, ощупывая края постели, нашла ее плечо. Она тут же перестала плакать, схватила мою руку и прижала ее к губам, покрывая сотнями, тысячами поцелуев. Я сжала руку Сунхильды, чтобы она поняла, что я тоже ее люблю.
Я проснулась на следующее утро, и рука моя по-прежнему была в руке Сунхильды. Она лежала лицом ко мне и тяжело дышала. Пухлая щека так сдавила ее нос, что я могла разглядеть только одну ноздрю. Я почувствовала, что мне не хватает ее взгляда, ее голоса и улыбки, и, высвободив руку, коснулась кончика носа Сунхильды. Она не пошевелилась. Тогда я осторожно потрепала ее за нос. Она прикрыла нос и задвигала челюстью так, будто что-то жевала. Вдруг ее глаза открылись, и на лице появилась та самая улыбка, которую я так хотела видеть. Сунхильда сразу же села, отбросила в сторону одеяла и обняла меня. Она душила меня своим весом. Я засмеялась и оттолкнула ее.
— Ты выздоровела? — воскликнула она.
Я кивнула. Я действительно чувствовала себя здоровой. Сунхильда позвала мать, и та вбежала в спальню, держа на руках ребенка.
— Гудрун стало лучше! — радовалась Сунхильда. — Она меня разбудила! А вчера вечером держала меня за руку.
Черо внимательно рассматривала мое лицо.
— Скажи мне об этом сама, — сказала она мне.
Я открыла рот, но из него послышалось лишь мычание.
— Ты прилагаешь недостаточно усилий, — сказала Черо.
Сунхильда схватила мать за край одежды.
— Нет, она старается! Разве ты не видишь? О, прошу тебя, не будь с ней так сурова! Посмотри, как она пытается преодолеть свою беспомощность! Она лишилась голоса, потому что слишком долго им не пользовалась. Он вернется, когда придет время.
— Может быть, — ответила Черо, задумчиво глядя на меня. — Только сегодня ей нужно выйти в зал и есть за столом, вместе со всеми. Тогда будет результат.
Мне очень хотелось ей угодить, поэтому я тут же попыталась подняться, но оказалось, что ноги мои так же бесполезны, как и голос. Сунхильда встала и взяла меня за руки. Она была сильной девушкой, и в одно мгновение я оказалась на ногах. Но как бы она меня ни тянула, ноги оказывались двигаться. Потом у меня подвернулась лодыжка, и я упала на свою помощницу. Она осторожно опустила меня обратно на ложе. Черо схватила свободной рукой одну из скрученных подстилок и вложила ее между моей спиной и стеной, чтобы я могла сидеть.
— Слишком рано, — воскликнула Сунхильда, и из ее глаз брызнули слезы. — Ты еще вчера сама говорила, что ее не стоит торопить. Пусть она еще некоторое время поест здесь. Я буду приносить Гудрун еду, разминать тело и ноги. Я помогу ей заставить ноги двигаться. Ты увидишь, как быстро она пойдет!
Черо вздохнула. Потом закрыла глаза и неохотно кивнула. Она как раз собралась уходить, когда Сунхильда прошептала:
— Оставь нам ребенка. — Черо, словно защищая девочку, прикрыла ее рукой. — Она не навредит ей, я прослежу. Ты посмотри на Гудрун, она же не сводит с девочки глаз. Она тоскует по ней. Прошу тебя, мама.
Черо глядела то на меня, то на Сунхильду. Потом усадила ребенка на пол передо мной, пригрозив пальцем Сунхильде.
— Если с ребенком Сигурда что-то случится… — Но вздохнула и вышла.
С помощью Сунхильды я усадила девочку к себе на колени. К счастью, она меня не боялась. Я гладила ее тонкие волосы, вдыхала ее аромат. Взгляд девочки упал на цветные нитки, которые Сунхильда и Черо оставили здесь с прошлой ночи. Когда она принялась вертеться, я отпустила ее, и она поползла за желанной добычей.
— Вперед, малышка, — мягко сказала Сунхильда. — Возьми их, если они так тебе нравятся.
Девочка подобрала нитки и поднесла к лицу. Потом поползла к Сунхильде и протянула их ей, чтобы та могла полюбоваться.
— Красивые, — согласилась Сунхильда, — а теперь пусть твоя мама на них поглядит. — И Сунхильда показала на меня. Девочка проследила взглядом направление пальца Сунхильды, поползла ко мне и подняла нитки так близко к моему лицу, что они слились для меня в сплошное пятно. Я прижала девочку к себе. Я целовала ее голову, нос, глаза, губы. Ребенок Сигурда. Я целовала ее уши и шею. И в улыбке, появившейся на ее лице, я увидела его, Сигурда. Он тоже улыбался. Внезапно я поняла, что Сигурда больше нет, и Гуторма тоже. Они оба умерли, и это произошло так, как я видела в своем сне. Я передала ребенка Сунхильде и заплакала. Мое дитя появилось на свет, а я даже не знала об этом. Слезы текли без остановки. Они катились по лицу и стекали мне на рубаху.
Вошла Черо. Увидев меня, она отставила в сторону тарелку с едой, которую держала в руках, и бросилась ко мне, чтобы обнять.
— Плачь, сколько хочешь, — прошептала она.
Поверх ее плеча я заметила, как возле входа появился Грипнер и прищурился. Посмотрев на меня, он ободрительно кивнул. Глазами, затуманившимися от слез, я отыскала Сунхильду. Она тоже плакала. Когда Черо меня отпустила, Сунхильда заняла мое место. Все это время Грипнер стоял возле входа, кивая и сочувственно улыбаясь. Так и повелось. С этого момента началось мое исцеление.
Отныне, когда бы я ни плакала, а это случалось часто, рядом всегда кто-то находился, чтобы утешить меня. Черо больше не пыталась казаться строгой, вернее, строже, чем она была на самом деле. Разговаривала она со мной ласково, посоветовав представить горе как стаю птиц, которая вот-вот поднимется на крыло и улетит навсегда. Даже дитя, которое все больше и больше времени проводило рядом со мной, играя, научилось обнимать меня, когда я начинала лить слезы. Подражая Сунхильде и Черо, она гладила меня по спине своей маленькой ручкой и покачивалась вместе со мной, спрятав личико у меня на груди. Только Грипнер никогда меня не обнимал, но часто подходил, чтобы постоять рядом, иногда возложив свою узловатую ладонь мне на голову.
Все время, когда я не оплакивала Сигурда и Гуторма, я проводила с Сунхильдой. Она заставляла меня двигать руками и ногами, подолгу и в разных направлениях. И как бы я ни отчаивалась, она оставалась весела и уверена в том, что я скоро встану на ноги. Если мои успехи и не оправдывали ее ожиданий, она ничем не давала мне этого понять. Сунхильда была само терпение. Казалось, что, кроме благополучия моего и ребенка, ее ничто не заботило, и я не могла надивиться самоотверженности и самопожертвованию, безграничным и искренним. Я часто обещала себе, что, как только вернутся силы, стану достойной ее ученицей.
Вечерами я вышивала на длинном неокрашенном куске ткани. Это Черо попросила, чтобы я поведала таким образом собственную историю, вплоть до смерти Сигурда и Гуторма. Вначале сердце мое не лежало к этому делу, потому что я не слишком хорошо умела выводить узоры нитью. К тому же мне показалось скучным вышивать крохотные фигурки так, как мне показала Черо. А ведь я и представить себе не могла, как стану изображать тела дорогих мне людей, охваченные пламенем погребального костра. Я так медленно вышивала, что финальный рисунок отодвигался на неопределенное время. Но я не смела даже подумать о том, чтобы разочаровать Черо после всего, что она сделала для меня, поэтому мои непослушные пальцы покорно старались выполнить свою работу.
Для того чтобы изобразить отобранные мною события, я разграничила кусок ткани на квадраты, каждый шириною с мою ладонь. Это дало мне сто квадратов, по двадцать пять в четыре ряда по всей ширине отреза. И в каждом квадрате я вышивала события так, как они мне представлялись. Сначала я изобразила своих предков, которые покинули северные земли и переправились через великую реку в поисках плодородных мест. Я воспроизвела, как они обрабатывали землю, строили, молились, собирались вокруг своих очагов, чтобы поднять питьевые рога за богов и поделиться друг с другом мечтами о богатом и мирном будущем. Затем я показала римлян, которые напали на них и многих взяли в плен, чтобы сделать рабами или солдатами. Изобразила оставшихся в живых бургундов, которые строили новый дом в Вормсе и обращались к Гундахару, своему королю, брату моего отца, за защитой и утешением.
Чтобы вышить все это и многое другое, мне понадобилось двадцать квадратов и вдвое больше вечеров. Закончив эту часть своей работы, я почувствовала, как со мной произошло что-то странное. Пальцы мои пересказывали те истории, что я слышала из уст отца, братьев и наших работников. Я всегда внимала им с интересом и сочувствием, но только теперь, размышляя над каждым из этих событий во время работы, я поняла, что они непонятным образом стали для меня реальными. Как будто взяв в руки ткань, которая перестала быть бесцветной, я превращалась сразу в двух человек. Пока один из них вышивал, без устали и быстро, второй проживал жизнь, изображенную в каждом квадрате, сражался в каждой битве, держал руку над каждым замершим сердцем бургунда, пролившего кровь ради своего народа. Я слышала боевые кличи и ржание лошадей, звук скрещиваемых мечей и крики женщин и детей. Я ощущала их боль, их муки, их страхи как свои собственные. К тому времени, когда я добралась до квадрата, изображающего отца, я уже ощущала себя не столько его дочерью, сколько ровесницей. То же самое я чувствовала и по отношению к матери, такой молодой и радостной, безразличной к черному покрову, скрывавшему от нее будущее. Я ощущала ее желание облегчить и успокоить жизнь отца как свое собственное желание. И вот этот серьезный, грустный мужчина и юная беззаботная девушка вдвое моложе его поженились. И я была там. Я находилась рядом, когда мои братья появились на свет, сначала Гуннар, потом Хёгни. Даже во время собственного рождения я стояла рядом, наблюдала и ощущала смесь боли и радости, которую испытывала моя мать, слышала голос пожилой женщины, принесшей меня со словами: «На этот раз девочка!» Видела разочарование отца, сменившееся радостью, когда он заметил улыбку на лице матери.
Вышивая, как Гундахар пытался занять Бельгию, я тоже была рядом с ним, но не ребенком, а взрослой, как теперь. Я своими глазами видела, как армия Аэция явилась, чтобы наказать Гундахара за то, что он хотел того же, чего хотят все мужчины: собственную твердыню, свои земли, безбедную жизнь для своего народа. Я была свидетелем того, как по просьбе Аэция гунны напали на Вормс. Перед моими глазами разворачивались битвы, горели дома, умирали люди, лилась кровь, разбивались мечты. Я находилась рядом с Гундахаром, когда он умирал, и с отцом и его людьми, когда он вел переговоры о том, чтобы Аэций сохранил жизнь немногим уцелевшим бургундам. И я вместе с отцом душила одолевавшую меня ненависть к врагу, к которому приходилось обращаться с этой просьбой. Я вместе с отцом изображала униженность и смирение, сдерживала гнев, горевала о смерти брата. Все это я переживала в собственном сердце, и оно ожило и наполнилось чувствами. Мало-помалу в моем теле поселилась новая душа, взамен той, что умерла. И эта душа была так не похожа на ту, прежнюю, что меня иногда одолевал смех от мысли, что такое могло произойти со мной. Во мне теперь жила душа всего моего народа, все его надежды. Они влились в меня под ритмичную работу моих пальцев, заполнили пустоту, которая возникла после смерти любимых мною людей. Они насытили и умиротворили меня, сделали старой, но и стоящей выше времени, наделили мудростью. Мне показалось, что я начала понимать источник чудесного самопожертвования Сунхильды. Ее тоже наполняла душа ее народа и все его прошлое. Но она этого не осознавала, да и я бы не поняла, не доведись мне пережить все эти страдания, смерть внутри жизни, которые и подготовили меня к принятию такого знания.
И когда я добралась до своей собственной истории, мое горе стало казаться мне уже не столь всепоглощающим. Теперь я с гордостью каждый вечер показывала Черо свою работу. Правда, она не заметила, что, воспроизводя эти события, я приобрела память поколений. Она хвалила вышитые фигурки, которые становились с каждым разом все красивее и живее, но все внимание по-прежнему уделяла попыткам заставить меня заговорить. Для нее только это могло подтвердить мое исцеление. Заглядывая мне через плечо, она спрашивала: «Кто этот ребенок? Что делает этот человек? Чья кровь здесь пролилась?»
Я же лишь молча смотрела на нее, недоумевая, как она не понимает, что это я была этим ребенком и этим человеком, и это моя кровь льется во благо моего народа. Не получив ответа, она вздыхала и уходила по-прежнему озабоченной.
Сунхильду же и Грипнера, похоже, мое молчание совсем не беспокоило. Не могу сказать, что оно беспокоило и меня, потому что благодаря молчанию я научилась слушать и смотреть. Теперь, когда я сидела в зале за столом, мне хватало всего лишь одного слова от Грипнера или Черо, чтобы понять, о чем именно они думали. Иногда же мне не нужны были и слова. Молчание отражало покой моей души, и в этом состоянии я без труда угадывала мысли и настроения других людей. Например, я раньше Сунхильды понимала, что Черо начинала уставать от ее детской болтовни, и тогда брала девушку за руку и уводила ее из зала. Я знала, когда Грипнер чувствовал себя старым и бесполезным, и тогда подходила к нему и садилась рядом. Иногда он просил у меня мою вышивку и, несмотря на плохое зрение, отыскивал квадрат с изображением того, как Сигурд поднимается в горы, и подолгу на него смотрел. И тогда я чувствовала, что он ждет возможности поговорить со мной наедине об этих событиях в жизни Сигурда. Но ему еще долго не удавалось этого сделать. Грипнер редко выходил на улицу, потому что почти ослеп, да и спина не давала ему покоя. А дома уединиться не получалось, — Черо, предоставив Сунхильде и нескольким слугам работу по хозяйству, всегда находилась рядом с мужем, чтобы позаботиться о нем.
Если не считать беспокойства о Грипнере, это время можно назвать самым безмятежным в моей жизни. У меня больше не было ни Сигурда, ни Гуторма, но остались воспоминания о них. Сунхильда и дочь утешали меня, когда этих воспоминаний оказывалось недостаточно. К тому времени, когда я снова научилась ходить, моя дочь тоже пошла. Земли Грипнера богаты равнинами и тихими ручьями, и мы с Сунхильдой и моей девочкой провели немало дней, гуляя по ним и дивясь их красоте. Сунхильда сама вела себя как ребенок и иногда напоминала мне Гуторма. Ни один цветок, ни одно облако не ускользали от ее внимания. Она была готова практически на все, лишь бы рассмешить меня и моего ребенка, потому что любила звонкий смех больше всего на свете. Встав на четвереньки, она изображала корову или овцу, которых моя дочь без устали нам показывала. А потом моя девочка с особым удовольствием забиралась на широкую спину Сунхильды, а я держала ее, пока та показывала какое-нибудь животное. А когда Сунхильда двигалась слишком быстро, я с трудом догоняла ее, и мы все вместе валились на медоносные луга, смеясь и радуясь.
Иногда мы ходили к тому месту, где был похоронен прах Сигурда. В такие моменты Сунхильда оставалась молчалива и торжественна. Мы держались за руки, стоя за спиной дочери Сигурда, и Сунхильда рассказывала о своих детских приключениях с братом. Некоторые из историй я уже знала и со временем поняла, что Сигурд рассказывал мне их давным-давно, еще до нападения на Вормс. Так Сунхильде удавалось пробудить во мне самые первые воспоминания о Сигурде, и я полюбила ее еще сильнее, когда поняла, что Сигурд любил сестру так же, как я. Мне казалось, что я могу остаться в землях Грипнера навсегда, прислушиваясь к словам Сунхильды и моей дочери, которая училась говорить. Но потом я вспомнила, что мать и братья ждали моего возвращения, и мне стало грустно. Я тоже, как Сунхильда, надеялась на то, что это случится еще нескоро.
Но все, даже самое хорошее, рано или поздно завершается. Однажды весенним вечером мы рано поужинали, и Сунхильда, увидев, что на улице еще светло, предложила пойти с шитьем во двор. К тому времени моя работа была уже почти закончена, и поскольку я не знала, что именно известно о смерти Сигурда моей франкской семье, я уже давно никому не предлагала посмотреть на свою вышивку. Правда, мне думалось, что кто-то из них, скорее всего Черо, поглядывала на ковер, когда меня не было рядом, потому что едва я вышила, как Сигурд и Брунгильда лежали в объятиях друг друга в пещере, Черо больше не просила показывать ей мою работу.
Я изобразила, как подслушиваю разговор братьев в лесу, как реагирую на их слова и отправляюсь к Брунгильде, чтобы заключить с ней сделку. Правда, на вышивке с описанием последнего события мне не удалось передать содержание нашей беседы. Я воспроизвела наши свадьбы и то, как Сигурд отвергает Брунгильду в роще к северу от купальни. Потом вывела узорами ночь, когда Сигурд признался мне в том, что был с Брунгильдой. Здесь, для того, чтобы показать, о чем шла речь, я над изображением себя и Сигурда в спальне повторила в маленьком круге их с Брунгильдой силуэты в пещере. В следующем квадрате я вышила, как Сигурд плачет. Я знала, что мужчины терпеть не могут, когда их считают способными проливать слезы, но решила, что сожаление и раскаяние Сигурда стали важной частью моей истории и не должны остаться достоянием домыслов. В следующем квадрате я изобразила Брунгильду и Гуннара в их спальне и вышила над их головами, вернее, над головой валькирии, рисунок пещеры. Только теперь в пещере не было ни валькирии, ни Сигурда — таким образом я хотела показать, что валькирия лишь намекала Гуннару на любовную связь с Сигурдом. На следующем квадрате Гуннар и Хёгни едут в лес вместе с Гутормом, дальше — бедняжка Гуторм, его рвет мерзостью и отравой, потом он бросает меч в Сигурда, а тот возвращает меч напавшему… У меня оставалось пять квадратов. В первом из этих пяти я вышила себя, безразличную к людям и событиям вокруг меня. Чтобы отразить свое состояние, я изобразила свои глаза без зрачков. На двух следующих — два погребальных огня, где Брунгильда прыгает во второй костер. На обеих картинках я стояла в толпе, с невидящими глазами. В следующей вышила рождение дочери, так, как мне это представлялось. Оставался последний квадрат. Сидя на камнях возле дома Грипнера, я стала изображать себя и Сунхильду за шитьем. Здесь, на этом последнем квадрате, глаза мои опущены и зрачков не видно, по выражение лица говорит о том, что я нашла счастье и покой в доме Грипнера. За нашими фигурами я показала дом Грипнера изнутри, но без стен, чтобы изобразить в нем самого хозяина и Черо, и свою дочь, спящую в колыбели возле очага. Вышивка была готова. Я вздохнула и прошептала:
— Дело сделано.
— Уже закончила? — переспросила Сунхильда. Потом вдруг соскочила с камня, бросив свое шитье, и воскликнула: — Ты заговорила! Ты заговорила!
Да, я действительно заговорила, только до того, как Сунхильда об этом закричала, я не обратила на это внимания. И подумав о тех словах, которые были произнесены, я поняла, что они имеют отношение к этой части моей жизни не меньшее, чем к состоянию моей работы. Я свернула ткань и подошла к камню Сунхильды, чтобы отдать ей вышивку. Когда я протянула ее Сунхильде, то увидела, что бедняжка не знает, радоваться ей или плакать. Она переминалась с ноги на ногу, широко раскрыв глаза и рот. Я взяла ее за руку, она мне ничего не ответила. Когда мы направились в сторону дома, Сунхильда, наконец, заплакала. Я сжала ее руку и повела за собой.
Дверь стояла открытой, поэтому мы вступили в зал незамеченными. Черо и Грипнер сидели за столом в позах, удивительно похожих на те, в которых я их только что изобразила. Они тут же прекратили свой разговор, и я поняла, что речь шла обо мне. Успокоившаяся Сунхильда произнесла:
— Гудрун исцелилась.
— Это правда, — подтвердила я, — и исцелили меня вы, своей добротой и любовью.
Черо медленно поднялась и приблизилась ко мне, протянув вперед дрожащие руки, будто я была призраком, которого она хотела коснуться перед тем, как тот исчезнет без следа. Я взяла ее руку и поцеловала. Потом прошла мимо нее к столу и развернула вышивку перед Грипнером. Сунхильда и Черо встали у него за спиной. Скрюченный палец Грипнера двинулся вдоль последнего ряда квадратов, которые я еще никому не показывала. И замер на изображении Сигурда и Брунгильды в темной пещере, лежащих в объятиях друг друга. Грипнер низко опустил голову, чтобы рассмотреть вышивку. Затем выпрямился и оглянулся на Черо. Она покраснела, в ее глазах заблестели слезы, по она не произнесла ни слова, лишь кивнула Грипнеру.
Теперь его палец добрался до изображения моих братьев, плетущих заговор в лесу, и меня, прячущейся среди деревьев. Задержавшись ненадолго, он передвинулся к следующему квадрату, где было показано, как я рву на себе волосы от горя и страха из-за услышанного. Грипнер долго и тщательно всматривался в это изображение, но, будучи человеком благовоспитанным, не стал спрашивать у меня ничего. Затем его палец остановился на квадрате, в котором я разговариваю с Брунгильдой.
— Да, — произнесла я, — Брунгильда рассказала мне о том, что они провели вместе ночь. Это произошло вот здесь, когда мы вместе купались, — и я показала ему на соответствующее изображение. — Она пришла в наши земли не для того, чтобы выйти замуж за Гуннара, а в надежде, что эта ночь повторится. Я тоже думала, что так оно и будет, к тому же нуждалась в ее помощи, поэтому сказала ей: я готова вытерпеть неверность Сигурда, но только в том случае, если Гуннар никогда не узнает, что кровная клятва была нарушена. Решение мое оказалось неверным, поскольку Сигурд к тому времени уже понял, что ему не нужна любовь Брунгильды. Если бы я тогда не убедила валькирию, что она легко получит Сигурда, может, Сигурд все еще был бы жив. Для меня очень важно, чтобы вы это знали.
— Грипнер об этом подозревал, — тихо сказала Черо.
— Не вини себя, — отозвался Грипнер, приподняв бровь. — Твое предложение валькирии все равно ничего не решало. Сигурд любил тебя. Этого ты не могла изменить.
«Нет, могла», — подумала я, но не стала говорить этого Грипнеру.
Его палец быстро перешел к следующим квадратам. Дойдя до того, где изображена смерть Сигурда, Грипнер убрал руку и выпрямился с закрытыми глазами. Потом свернул ткань. Он уже собрался отложить ее в сторону, как Сунхильда выхватила вышивку, поднесла к очагу и раскрыла снова. К ней тут же присоединилась Черо. Оки стояли ко мне спиной, но я слышала, как они шептались.
— Что теперь? — тихо спросил Грипнер.
Я повернулась к нему.
— Теперь я должна уехать. Мне нужно примириться с братьями.
— Они беспокоятся о тебе. Много раз за время твоей болезни они присылали гонцов с просьбой разрешить им приехать, но мы с Черо думали, что будет лучше…
— Вы были правы.
Грипнер вытянул шею, чтобы посмотреть, что происходит у меня за спиной. Я тоже обернулась. Сунхильда и Черо тихо плакали в объятиях друг друга. Вышивка лежала перед ними.
— Сядь, — прошептал Грипнер. Я села. Он еще раз бросил взгляд на Сунхильду и Черо. Затем, решив, что они какое-то время будут заняты, зашептал дальше. — Мне не хочется говорить о твоем будущем в их присутствии. Они очень тебя любят и больше всего желают, чтобы теперь ты жила спокойно и счастливо. Но я кое-что видел и считаю, что должен тебе об этом рассказать.
— Неужели мое будущее настолько печально? — улыбнулась я.
Он покачал головой.
— Я видел лишь образы. Но одно я знаю наверняка: ты возьмешь меч войны.
— Меч Сигурда? Меч богов?
В моей памяти тут же всплыл образ меча, каким я видела его в последний раз, когда он светился зловещим светом с полки над троном Гуннара.
— Теперь это меч Гуннара, — сказал Грипнер.
— Но как я могу….
— Прошу тебя, молчи и слушай. У нас мало времени, чтобы поговорить об этом, но твое будущее и будущее меча объединены. Гуннар взял меч с собой, когда привез тело Сигурда и рассказал о его смерти. Тогда я все понял… А еще я знаю, что ты используешь его во благо. Только вот как — сказать не могу. Тебе придется выяснить это самой.
— Но Грипнер, это же смешно! Мне что, нужно обрезать волосы и облачиться в шкуры, подобно воину? Да ты посмотри на меня! Во мне лишь кожа да кости…
Грипнер подался вперед так, что его лицо оказалось совсем близко к моему.
— Вот я на тебя и смотрю. И вижу, что даже сейчас, з своей слабости, ты стала вдвое сильнее, чем была раньше. Ты тоже об этом знаешь. Но тебе все равно нужно быть осторожной. Меч проклят.
Я протянула руку через стол и схватила Грипнера за пальцы.
— О, Грипнер, отец, расскажи мне все, что знаешь. Это проклятье убило моего драгоценного Сигурда?
— Дитя мое, я слишком мало знаю. Когда я был моложе… Но сейчас я стар, и часто образы прошлого и будущего путаются с образами демонов, которые приходят к старому человеку, когда конец уже близок.
— Нет, Грипнер, ты видишь…
— Я уверен лишь в том, что знаю точно. Но давай не будем сейчас об этом. — Он снова глянул на Сунхильду и Черо. — Видишь, как они утешают друг друга? Скоро они осушат слезы и присоединятся к нам. А мне еще надо многое сказать тебе о Сигурде и о мече.
— Тогда рассказывай скорее. Я должна знать правду.
Грипнер опустил взгляд, и тут я заметила, как дрожит его нижняя губа. Но он быстро справился с собой и снова посмотрел мне в глаза.
— Сигурд был мне как сын, — начал он. — Я очень его любил.
— Я это знаю.
— Я говорил ему, что не надо ходить с Реганом. Говорил, что золото проклято, и, забрав его, он сам станет другим, поскольку не может человек не измениться, отдавшись во власть стяжательства. Говорил, что под влиянием золота он сделает то, на что раньше считал себя не способным. Мне жаль, что приходится все это тебе рассказывать, но ты должна понимать силу проклятья.
— Продолжай. Я выдержу.
— Я поведал Сигурду о том, что видел: забрав золото, он обречет себя на раннюю смерть. Если бы его не убил Гуннар, нашелся бы кто-нибудь другой, потому что под влиянием проклятья Сигурд предавал всех, кто попадался ему на пути. Ты уже об этом знаешь. Он стал собой, лишь когда закопал сокровище и отдал меч.
— Но у Гуннара меч уже давно, а он все еще жив!
Глаза Грипнера расширились. Они буквально светились.
— И ты называешь это жизнью? Он потерял жену, брата и считает, что потерял сестру Я видел его здесь, на похоронах Сигурда; это был сломленный человек. Когда я отказался принять у него золото, он стал молить, чтобы я взял его жизнь в уплату за смерть Сигурда. Наш гонец, вернувшись от Гуннара в последний раз, сказал, что меч войны покрыт толстым слоем пыли, вместе с его арфой. Нет, Гуннара нельзя назвать живым. Его жизнь закончилась вместе с жизнью Сигурда и Гуторма.
Я слушала Грипнера лишь краем уха, все время думая о Сигурде.
— Выходит, Сигурд верил в силу проклятья, хоть и убедил меня в обратном. Понятно. Значит, ты хочешь сказать, что он предпочел короткую жизнь хранителя сокровищ долгой жизни, полной любви и счастья со мной? Но почему, Грипнер? Почему Сигурд сделал такой выбор?
— Реган был полон решимости разыскать сокровище. Он больше ни о чем не мог думать. Он знал, где спрятано золото. Я рассказывал Сигурду о проклятье и о тех ужасах, которые оно за собой влечет, а Реган твердил ему обратное. Уверял, что, убив дракона и добыв его золото, Сигурд станет великим человеком, может, даже величайшим из живущих. Что люди на все века запомнят его имя и станут петь ему хвалебные песни. И, в конце концов, Реган победил.
— Прости, но разве ты не мог отослать Регана, когда увидел, что тот сбивает с пути сына твоего брата?
— Отец Сигурда подарил Регану собственные земли к северу от наших, и не в моей власти было изгнать его оттуда. И, кроме того, Сигмунд завещал, чтобы Сигурд учился жизни у Регана. Сигурд всегда был очень уязвим. Мой брат надеялся, что хитрость Регана закалит его.
Я покачала головой.
— Он предпочел мне смерть… Прости меня, Грипнер, но мне никак не избавиться от этой мысли.
— Дитя, он выбрал славу, а смерть была лишь ее спутницей. Именно славу он видел в своем воображении: величие, богатство, вечная хвала, — когда отправлялся в поход. А о смерти думать отказывался. Сигурд верил, что его величие как-нибудь поможет ее обмануть.
— Тогда я знаю, что должна сделать. Я знаю, чему посвящу свою жизнь. Если ты говоришь, что я должна взять меч войны, — так тому и быть. Пользуется им Гуннар или нет, — я все равно не знаю, как мне сбежать с мечом… Но у меня будет и другая цель. Я уже показала тебе свою вышивку. Однако я берусь сделать еще одну, и тогда однажды, когда бургунды снова обретут свое королевство, она будет висеть в доме короля, и все люди узнают, что Сигурд…
— Да, Гудрун, ты снова расскажешь свою историю о Сигурде, в этом и не сомневайся. — Его глаза заблестели, и он тепло улыбнулся. — Но на сей раз тебе не придется вышивать. И когда тебе выпадет возможность поведать эту историю, ты уже будешь не молода… Но наше время заканчивается, а я отвлекся. Гудрун, дитя мое, рассказ Сигурда о своем подвиге был не совсем правдив. И в следующий раз ты должна открыть всю правду. Пусть эта правда несколько уменьшит величие его подвига, но она поможет слушателям понять всю серьезность ошибки, когда чести предпочитают славу. Потому что, если человек живет ради славы, он забывает, что он все еще человек, и не желает подчиняться законам, по которым мы все живем…
— Так дракона все-таки не было? Я это подозревала, и, по-моему, братья думали так же. О, как тяжело осознавать, что Сигурд солгал!
— Не было дракона? Неужели я это сказал, Гудрун? Нет, дракон был. И хотя я не видел его образа, но чувствовал отвращение Сигурда к нему, его борьбу с ним. Я чувствовал это вот здесь, — и Грипнер ударил кулаком в сердце. — Если бы дело было в драконе…
— Но в чем же тогда?
Грипнер опустил голову. Я протянула руку и коснулась его короны. Он медленно выпрямился и взял меня за руки. В его мягком взгляде чувствовалась боль.
— В чем же рассказ Сигурда отходит от истины? — торопила я. — Он хотел мне признаться, но я тогда отказалась слушать.
— Я думаю, что он убил Регана.
— Не может быть!
— Этот образ ясно стоит у меня перед глазами. Я вижу его, когда сплю и когда бодрствую.
— Но он же любил этого гнома!
— Да, любил. Но Реган, должно быть, его предал. Видимо, решил оставить себе все золото. Не знаю. И никто теперь не узнает.
Я отвернулась.
— Значит, это было сердце Регана…
— Да, его.
Я забрала руку у Грипнера.
— Не могу в это поверить.
— Не мог и я. Но помни, — Сигурд был не в себе. Он уже забрал это проклятое золото. И оно изменило Сигурда. Я сразу это заметил, когда он вернулся к нам. Сигурд сожалел об этих переменах. Это я точно знаю. Он был раздавлен, совсем не так должен бы чувствовать себя мужчина, только что совершивший подобный подвиг. Сигурд избегал меня — наверное, догадывался, что я обо всем знаю. Он ушел в лес, чтобы там обвинять себя в своих ошибках. Мне было видение… как он распростерся на земле, плакал и бил себя кулаками.
— А теперь золото в руках моих братьев… Спасибо тебе, Грипнер, что рассказал об этом. Ты помог мне простить Гуннара, я считала, что это уже невозможно. — И вдруг я вспомнила слова Гуннара, произнесенные в зале у тела Сигурда. Он все еще не знал, что Брунгильда ему солгала о ночи в пещере. И мне так захотелось сказать ему правду, что я стала приподниматься со скамьи, на которой сидела.
— Ты должна забрать у Гуннара золото, — сказал Грипнер. — Или хотя бы меч войны. Я чувствую, что проклятье сильнее всего именно в этом предмете.
— Да, Грипнер, я сделаю это ради брата. Я должна еще кое-что рассказать ему. Мне следовало сделать это гораздо раньше. Но что станет со мной? Я тоже умру или убью кого-нибудь? Или произойдет что-то еще более страшное?
— Ты сильнее проклятья, но должна показаться Гуннару слабой, чтобы он подумал, что, отказав тебе в просьбе, может вернуть тебя в прежнее состояние.
— Но…
Грипнера посмотрел куда-то в сторону. Он поднял палец, чтобы остановить меня.
— Ни слова больше. Они встают.
Я обернулась и увидела, как Черо помогает Сунхильде подняться. Я торопливо обратилась к Грипнеру и прошептала:
— Но как мне использовать меч? Я должна знать.
— Тебе нужно лишь передать его в руки врага.
— Но как? Кому?
— Узнаешь, когда придет время. А теперь ни слова.
Подошли Черо и Сунхильда. Черо вытирала слезы тыльной стороной руки.
— Мы поговорили, — сказала она, — и понимаем, что ты с ребенком скоро нас покинешь. Мы хотим, чтобы ты знала: хоть нам и очень больно, мы не станем тебя удерживать, а проводим с лучшими пожеланиями мира и благополучия. — Черо повернулась к Сунхильде, которая неуклюже топталась рядом с ней, надувшись и глядя себе под ноги. — Правда? Мы ведь желаем ей мира и благополучия, Сунхильда? — Та кивнула, не поднимая глаз.
Я встала со скамьи и приблизилась к ним.
— Вы вернули мне жизнь, — начала я. — И нет таких слов…
— Никакие слова и не нужны, — нежно произнесла Сунхильда.
Я оглянулась на Грипнера, и он мне кивнул, будто знал, что я скажу дальше.
— Черо, Сунхильда, после всего, что вы для меня сделали, у меня нет права просить вас о чем-то еще, но я решусь просить вас еще об одной милости.
— Все, что угодно, — сказала Сунхильда, и я видела, что она готова снова заплакать.
— Вы правы, полагая, что мне вскоре придется уехать. Я даже хотела бы отправиться в путь уже завтра утром, если это будет возможно.
Сунхильда вскрикнула, но Черо стукнула ее тыльной стороной руки и кивнула мне, чтобы я продолжала.
— Но то, что мне предстоит, — дело не простое, потому что я собираюсь примириться с братьями. Присутствие ребенка может лишь все осложнить. Я бы хотела оставить девочку тут. А потом, примирившись, я вернусь сюда и пробуду у вас еще какое-то время.
Сунхильда подняла голову. На ее лице медленно проявлялась изумленная улыбка. Потом она обняла мать и зарыдала у нее на груди.
Я посмотрела на Грипнера. Он улыбался мне, будто говоря, что я приняла правильное решение. А я и не могла иначе. Мне очень не хотелось расставаться с дочерью, но по мне лучше уж было оставить ее в глухом лесу, чем приблизить к проклятому золоту. Сунхильда, которая знала и любила ее дольше меня, лучше всех остальных способна заменить ей мать. А потом, когда придет время забрать девочку отсюда, я возьму и Сунхильду. И у нас будут два дома, а у девочки — две матери.
На меня нахлынула волна усталости. Подумав о том, что мне надо лечь и обдумать слова Грипнера, я посмотрела в сторону спальни. Но Черо заметила это и воскликнула:
— Подожди! Ты так и не дала ребенку имя. Нам сделать это самим?
— Простите, — сказала я. — Я уже давно знаю, как ее назвать, но до этого вечера просто не могла сказать.
— Так скажи сейчас, — потребовала Черо.
— Она будет названа в честь моей сестры. Ее зовут Сунхильда.
Сунхильда вскрикнула и бросилась мне на шею. И в этом объятии я почувствовала себя маленькой, слабой и напуганной тем, что меня ждало впереди. Я думала о том, как легко было бы остаться со своей семьей в земле франков, с семьей Сигурда, и растить дочь. Я мягко высвободилась из объятий Сунхильды.
— Мне нужно лечь, — сказала я. — Мне еще многое нужно обдумать.
— Иди, дитя, — сказал Грипнер. — Я сегодня пошлю одного из наших слуг, чтобы он подготовил тебе сопровождающих. Если хочешь, они соберутся в путь еще до рассвета.
— Как же ты хорошо меня знаешь, Грипнер, отец, — ответила я. И побежала прочь, чтобы не разрыдаться.

Город Аттилы

17

Наверное, головы несчастных жертв напоминали Аттиле о поражении, или вившиеся вокруг мухи стали его раздражать, но на следующий вечер их уже сняли. На протяжении нескольких дней я надеялась встретиться с Эдеко, чтобы спросить, что с ними случилось. Но переговорить с Эдеко с глазу на глаз никак не получалось, и головы моих братьев стали сниться мне каждую ночь. Иногда я видела их на равнине, сразу за городом Аттилы, и личинки копошились в их щеках, а птицы клевали глаза. Иногда они парили в темноте моей хижины, дразнясь черными языками и с укоризной глядя на меня выпученными глазами…
Еще меня беспокоило, что Аттила не позволяет мне прислуживать. Однажды я заметила, как Эара направляется по двору к дому Аттилы, и побежала, чтобы догнать ее до того, как она войдет.
— Я завидую тебе, теперь ты каждый вечер прислуживаешь Аттиле, — сказала я. — Не понимаю только, не сделала ли я чего-нибудь, что могло его расстроить.
Эара пристально на меня посмотрела.
— Это я попросила, чтобы мне позволили служить, — резко ответила она. — Мне показалось, что с тобой что-то неладно, и я испугалась, что ты можешь допустить какую-нибудь ошибку.
— Ты сказала об этом Аттиле? — спросила я, поразившись тому, как легко меня раскусила Эара.
— Нет, — ответила она и заспешила вперед, прежде чем я успела убедить Эару, что именно я должна обслуживать Аттилу.
Разум мой был настолько поглощен мыслью о том, как я высыпаю содержимое драгоценного камня Сагарии в чашу с вином Аттилы, что иногда, пробудившись, я никак не могла понять, случилось ли это на самом деле или только привиделось мне.
Лишь одно радовало меня в те дни: я наблюдала падение Аттилы. Он больше ни с кем не разговаривал, даже не произносил свои речи, которыми раньше непременно сопровождал каждый ужин. Конечно, Аттила и так был безразличен к тому, что его окружало, но сейчас он будто впал в какое-то оцепенение, от которого никак не мог избавиться. Он едва двигал рукой от миски ко рту, и к концу ужина более половины еды чаще всего оставалось на его тарелке нетронутой. Аттила смотрел на всех взглядом тяжелым и отстраненным, словно он так и не покинул поле битвы с тех пор, как лучи солнца открыли ему, что враги отвели свои войска и выставили его глупцом. Военачальники и сыновья, заметив его настроение, разговаривали меж собой шепотом, если вообще смели открыть рот. Эрнак и тот не отваживался обратиться к отцу напрямую. Аттила похудел, некогда румяная кожа стала бледной, и даже жены перестали его интересовать. Он увядал. И если бы мое сердце не горело такой ненавистью, что она выжигала меня изнутри и не давала покоя, я бы могла сказать себе: «Меч войны, наконец, начал свое черное дело. Мне осталось только ждать».
Однажды вечером, когда весна была уже не за горами, Эрнак за ужином мимоходом бросил своим братьям:
— Я подозреваю, что Аэций все еще любит нашего отца.
Аттила, казавшийся спящим, внезапно метнул на мальчика яростный взгляд.
— Чтобы я больше не слышал разговоров об Аэции и его любви к Аттиле! — рявкнул он.
Эрнак лишился дара речи, обнаружив, что стал объектом гнева отца. Его лицо застыло, и всем стало ясно, что он вот-вот расплачется. Опустив голову, он принялся ковыряться в тарелке.
Но Аттила не сводил с него горящего взгляда.
Этот случай насторожил меня, потому что я хорошо помнила, как ничего не значащее замечание пробудило моего отца ото сна. И действительно, на следующий вечер Аттила пустил по кругу чашу с вином и впервые после возвращения из похода держал речь.
— Может быть, мы слишком серьезно отнеслись к этому случаю с Аэцием и гаутами, — сказал он. — Да, мы потеряли много бойцов, но их сыновья уже подрастают и горят желанием сразиться за Аттилу, в этом я не сомневаюсь. Вероятно, Аэций считает, что мы теперь у него в долгу. Может быть, нам стоит отправить ему письмо, в котором мы подтвердим это.
Военачальники и сыновья Аттилы навострили уши, чтобы слушать дальше, но в тот вечер больше ничего не было сказано. На следующий день Аттила долго говорил о Западной империи. А вскоре после этого гунны выступили снова.
На сей раз я уже не размышляла о том, что может случиться с Аттилой или Эдеко. Мне было достаточно знать, что они ушли. Аттила оставил в городе нескольких охранников, так что возле моей хижины постоянно был один из них. К тому же в городе находилось много воинов, слишком тяжело раненных в прошлом походе, чтобы оправиться к новому. В любом случае, я не хотела выходить из дома. Теперь, когда мне не нужно было прилагать усилия, чтобы не выплеснуть наружу ненависть к Аттиле, я наконец-то могла оплакать своих братьев. И я их оплакала, а вместе с ними и остальных бургундов, погибших на поле боя.
Как странно было понимать, что мой заговор вместо смерти Аттиле принес гибель моим братьям. Стоило мне об этом подумать, как разум мой становился бессильным, и я никак не могла вспомнить, какая последовательность событий к этому привела. Я оставалась уверена лишь в одном: я совершила роковую ошибку, отправившись в Паннонию. Бургундам было бы гораздо лучше, останься я дома, чтобы растить свое дитя. Я размышляла о прошлом, о том, как мой разговор с Брунгильдой повлиял на судьбу Сигурда, и чувствовала себя еще более проклятой, чем меч войны. И день за днем, сидя без движения, подобно Аттиле, я уже собиралась лишить себя жизни, чтобы тем самым положить конец проклятью. Только память о Сагарии удерживала меня от этого шага. Я так сильно ее любила, что мне не хотелось делать того, чего она бы не одобрила. Конечно, я понимала, что она не согласилась бы и с необходимостью убить Аттилу, но этого уже не изменить. Если бы я прислушалась к тому, что она говорила мне в моих коротких снах, то все, ради чего я пришла в Паннонию, оказалось бы напрасным. И мои страдания, и смерть братьев. Только убив Аттилу, я могла оправдать все то, что натворила, и потому, когда Сагария непрошенной гостьей приходила в мои сны, я просила римлянку придержать свои суждения.
Однажды вечером девочка-гуннка принесла мне ужин. Я хотела ее поприветствовать, но мне удалось лишь разлепить губы. Девочка смотрела на меня с такой жалостью, что сердце мое чуть не разорвалось на части. Потом она вдруг улыбнулась и, оглянувшись назад и удостоверившись в том, что охранник слишком далеко, чтобы ее услышать, сказала:
— У меня есть новости. Сегодня был гонец, Аттила скоро возвращается.
По ее виду я поняла, что девочка решила поделиться этими новостями только для того, чтобы приободрить меня. Когда-то я дала ей повод думать, что меня интересовало все, что было связано с Аттилой и его людьми. Я заставила себя улыбнуться. У меня и в самом деле появился повод для радости, потому что Аттила отсутствовал слишком мало, чтобы успеть развязать войну, не говоря уже о захвате Западной империи. Но душа моя оставалась глуха. Я понимала одно: закончилось время плача, пора снова думать о яде в чаше Аттилы.
Гунны вошли в город ночью, тихо. Празднеств опять не было. Поэтому я удивилась, заметив на следующий вечер, что Аттила выглядит довольным. Второй раз я поразилась, когда встретила Эдеко и осознала, что мое презрение к нему за это время ничуть не уменьшилось. Но ради того, чтобы почтить Сагарию хотя бы в малом, я попыталась его простить, понимая, что он не мог поступить иначе.
В тот вечер я не прислушивалась к разговорам за ужином, но мне довелось оказаться рядом с Аттилой, когда он произнес:
— Пусть Аэций и Валентин думают, что это слова их Папы заставили нас повернуть. Мы сохранили многих воинов, убравшись оттуда до прихода чумы. Чума — наш союзник. Теперь она будет действовать на нашей стороне, забирая у врагов столько жизней, сколько забрали бы мы. Только мы при этом не будем рисковать. Аттила подождет. А когда чума закончит свою работу и живые станут оплакивать и подсчитывать мертвых, мы придем опять. Теперь мне стало все ясно. Прошлой ночью я видел сон, в котором все это предстало перед моими глазами. Как только спадет мор, я сделаю Гонорию своей женой и потребую половину Западной империи. А пока мы займемся Восточной империей. После того как я разыграл Папу, дав ему сладкие обещания, Аэций не посмеет прибегнуть к помощи Маркиана.
Аттила засмеялся и кивнул своим людям. И хотя я заметила несколько недоуменных взглядов во время речи Аттилы, гунны все равно смеялись и кивали ему в ответ. Тут Аттила внезапно выпрямился и застыл, сжав кулак, готовый ударить себя в грудь.
— Я — Аттила! — прорычал он. — Меч войны не зря послан мне богами! Мне! Не Валентину! Не Маркиану! И пусть никто об этом не забывает! — С этими словами он опустил кулак и посмотрел на свой поднос. Когда Аттила снова поднял взгляд, выражение его лица уже смягчилось. — А теперь ешьте. И уходите, — добавил он уже спокойнее. — Сегодня мне еще надо составить письмо Маркиану.
Подвинув к себе поднос, Аттила стал ковыряться в мясе. Но спустя мгновение добавил с набитым ртом:
— И пусть никто не говорит об этом ни слова, пока я не позволю.
Орест машинально повернулся и посмотрел на меня и Эару, разливавших вино прямо за его спиной.
Аттила торопливо проглотил еду и рассмеялся.
— Тебя что, беспокоит преданность моей сестры и той, кто вскоре станет моей женой, Орест?
Я невольно взглянула на Эару и увидела, что она тоже смотрит на меня. Выходит, Эара — сестра Аттилы. И тут я поняла, что она ненавидит его так же сильно, как я.
Однажды днем я услышала у входа в свою хижину:
— Больше можешь не приходить. Сегодня она выходит замуж за Аттилу.
Я тут же села, решив, что сплю и мне снится сон, и стала ждать, пока у меня в голове прояснится. Спустя мгновение завеса при входе отдернулась, и на пороге появился Эдеко. Он выглядел так, будто хотел сказать мне многое и не знал, с чего начать.
— Я слышала, — произнесла я, чтобы не заставлять его повторяться.
Он обернулся, чтобы убедиться в том, что охранник уехал.
— Ты должна торопиться, — воскликнул он. — Мне приказано отправить тебя с охранником в купальню, чтобы ты подготовилась. Но сейчас Аттила встречается с сыновьями и воинами, которые завтра вместе с ним выступят в поход на Восточную империю. Я рискую, но надеюсь, что никто не заметит меня и не скажет потом: «Я видел, как Эдеко отводил гаутку в купальню».
Я вскочила.
— Глупец! Как смеешь ты сейчас заново пробуждать его подозрения?
— Гудрун, — начал он. — Я только хотел сам принести тебе эту новость и успеть сказать кое-что перед тем…
— И ты подумал, что я рада буду тебя видеть?
Взгляд Эдеко стал жестким.
— Я допустил ошибку, — сказал он сдержанно. — Но сейчас уже поздно. Торопись, Гудрун.
— Больше никогда не называй меня по имени, — резко бросила я.
Эдеко поднял голову.
— Прости. Как только мы дойдем до купальни, я поручу тебя охраннику. Я лишь подумал…
— Довольно, — сказала я и вышла из хижины.
Я шагала так быстро, что Эдеко пришлось поторопиться сесть на своего коня, чтобы успеть за мной. Когда он догнал меня, я бросила ему через плечо:
— Вы никуда завтра не пойдете. К завтрашнему утру он будет мертв. — И улыбнулась, когда услышала, как у него сбилось дыхание.
— Что ты вбила себе в голову? — спросил он. — Мы попытались и потерпели поражение. Теперь ты должна выйти за него замуж. В будущем у нас будет достаточно времени, чтобы…
— Чтобы составить новый заговор, Эдеко? Да ты смешон. Твое сердце не изменилось: ты так и не смог сделать свой выбор. — И я пошла еще быстрее.
— Подожди, Гу… Ильдико! — позвал Эдеко, подстегнув коня. — Мы должны поговорить. Скажи, что ты задумала. С чего ты решила, что сможешь его одолеть? Ты только подумаешь о том, чтобы протянуть руку к мечу, как в следующее мгновение твоя голова покатится с плеч.
— Мы, бургунды, привыкли жертвовать своими головами, — сухо ответила я. Мне было уже жаль, что я посвятила его в свой замысел.
— Даже если у тебя получится, — говорил Эдеко, — тебе не удастся уйти оттуда живой. Каждую ночь перед его дверьми стоит охрана. Да к тому же, зачем тебе сейчас что-то делать? Мы слабы. Восточная империя сильна. Пусть все остается как есть.
Эдеко продолжал говорить, сначала громко, потом, когда мы пошли по городу, уже тише. У меня возникла идея, и я перестала его слушать, чтобы хорошенько ее обдумать. Подойдя к воротам Онегиза, я воспользовалась их скрипом и сказала:
— Ты можешь увести куда-нибудь Эрнака?
Эдеко посмотрел на меня с недоверием. Охранник принял у него лошадь, и мы вошли в коридор, ведущий к купальне. Рядом никого не было.
— Так ты можешь? — снова спросила я.
— Мне незачем это делать.
— Поверь, причина есть. Наверное, это будет моя последняя просьба…
— Но я должен сегодня отправиться на встречу с вождями племен, стоящих лагерем за пределами города, чтобы проверить их готовность. Я думаю, Аттила желает избавить меня от страданий и отсылает прочь, чтобы я не видел, как ты станешь его женой. А это действительно причиняет мне боль, Гудрун, потому что…
— Тем лучше, — перебила я его. — Эрнаку будет приятно, если ты позовешь его с собой.
— Со мной поедут мои сыновья.
— Вот и его возьми.
— Но я…
— А теперь зови охранника, — сказала я и свернула в коридор, ведущий к купальне.
— Я должен знать, что ты задумала, — прошептал Эдеко, догоняя меня.
Я дошла до двери и протянула руку, собираясь открыть ее, и спустя мгновение услышала удаляющиеся шаги Эдеко. Склонив голову, я сняла с себя цепочку, чтобы ее никто не узнал: ведь Сагария тоже ходила сюда мыться. Снова услышав за собой шаги, я оглянулась, чтобы убедиться, что это охранник.
Служанки уже ждали внутри. Они поприветствовали меня и по традиции, сложившейся за эти годы, отошли в сторону, давая мне возможность самой расстегнуть броши и снять одежду. Я незаметно переложила цепочку с камнем из одной руки в другую, чтобы спрятать между остальными безделушками. Потом бросила одежду кипой возле стены. Мне нужно было удержать внимание служанок и охранника, поэтому, идя к ванне, я разговаривала и шутила. Я спросила одну из женщин, тепла ли вода, а вторую — хорошо ли та выспалась, потому что она показалась мне усталой. Пока вторая женщина рассказывала, сколько работы она успела сегодня переделать и сколько еще предстояло, я опустилась в ванну и быстро вымылась. Когда женщина закончила свою речь, я обернулась к охраннику и крикнула:
— Ты что, не можешь повернуться спиной? — Тот рассмеялся и продолжил смотреть. — Чудовище, — добавила я и стала выбираться. — Тебе что, никто не сказал? Я сегодня выхожу замуж за Аттилу.
Улыбка тут же слетела с лица охранника, и он уставился на служанок, ожидая подтверждения. Те закивали и, смеясь, стали вытирать меня сухими тряпицами. Стражник, с отвисшей челюстью, тут же отвернулся к стене. Одна из женщин поднесла мне светлую шелковую рубаху.
Увидев, что вторая пошла к моим вещам, я выскочила из-под тряпиц и подхватила свои вещи сама.
— Мы должны поторопиться, — воскликнула я. — Я не переживу, если Аттила будет мной недоволен в день нашей свадьбы! Я слишком долго этого ждала!
Незаметно спрятав цепочку с камнем в руке, я передала свои вещи служанке. Та помогла мне одеться.
— Вряд ли он будет ждать тебя так рано, — заметила моя помощница.
— По-моему, кто-то говорил, что всех невест Аттилы сначала отводят к женам, для подготовки, — добавила вторая.
— Вот как, — удивилась я.
Я была уже одета и готова идти дальше. Никто не видел цепочку. Охранник, стоявший теперь ко мне спиной, так углубился в свои мысли, что мне пришлось похлопать его по плечу, чтобы он вспомнил обо мне. Идя впереди него, я надела цепочку и спустила камень в вырез рубахи. Но если в моей старой грубой одежде камня было не видно, то сейчас, под шелком, он заметно выступал. Тогда я перекинула камень назад, теперь казалось, что у меня на шее короткая цепочка, такие носили многие женщины-гуннки. Никто не должен догадаться, что у меня есть еще и камень…
Эдеко ждал меня снаружи, разговаривая со стражниками у ворот. Мой собственный охранник, все еще в растерянности, робко приблизился к нему и спросил, что делать со мной дальше.
— Отведи ее в шатер Хереки, — ответил Эдеко.
Херека ждала перед шатром и, когда я подошла, внимательно меня осмотрела. Я тоже стала ее разглядывать. До этого мне не приходилось видеть ее вблизи, и теперь, при ярком солнечном свете, я заметила, что лицо матери Эллака покрыто сетью глубоких морщин. Потом я взглянула на дом Аттилы. Перед ним, как всегда, стояло несколько всадников. Дверь была закрыта, поэтому я решила, что Аттила все еще на встрече со своими сыновьями.
— Так значит, Аттила решил на тебе жениться, — произнесла Херека.
— Значит, решил, — безразлично отозвалась я.
Херека обошла вокруг меня. Оказавшись ко мне снова лицом, она произнесла:
— Не понимаю, что он в тебе нашел?
— Я могу сказать то же самое о тебе.
Моя смелость удивила меня не меньше, чем Хереку. Я подумала и решила, что так, должно быть, ведут себя все смертники. Мне следовало о многом подумать, и я не хотела тратить свои последние мгновения на пререкания с Херекой. Тем временем Эдеко подъехал к охранникам у дверей в дом Аттилы.
Я отвернулась.
— Ты бесстыдна и дерзка, — сказала Херека. — Тебя привели ко мне, чтобы я рассказала, как вести себя с Аттилой в его спальне, но…
— Мне не нужны твои советы.
Херека улыбнулась и посмотрела в сторону мужчин возле дверей.
— Ах, да. Я забыла. Ты же когда-то была любовницей Эдеко. Люди говорят, что осталась ею и сейчас.
— Так и говорят?
Херека снова обошла вокруг меня.
— А что, если я стану задавать вопросы? Я ведь найду человека, который подтвердит, что видел тебя с Эдеко еще вчера вечером?
Я рассмеялась.
— Это будет очень трудно, Херека, потому что возле моих дверей все время стоит охранник. Вчера вечером он тоже был на месте.
Но Хереку оказалось не так легко сбить с толку. Она снова посмотрела на Эдеко.
— А он хорош собой, правда?
— Да, но он ничто но сравнению с Аттилой, — ласково ответила я.
Херека отступила на шаг и стала говорить громче.
— Я могла бы дать тебе полезные советы, — запричитала она. — Но ты так упряма и дерзка, что тебе придется обойтись без них. И когда Аттила придет ко мне утром, чтобы спросить, почему я так плохо тебя подготовила, я скажу, что пыталась это сделать, но ты не слушала меня, а все время смотрела на Эдеко и думала только о нем.
— Сомневаюсь, что ты будешь так говорить утром, — сказала я, не пряча улыбку.
— Посмотрим, — ответила Херека. Она бросила последний взгляд на Эдеко и удалилась в свой шатер.
Я села на ковер, расстеленный перед входом, намереваясь обдумать, что делать дальше. Но теперь голову наполняли разные посторонние мысли, и я уже не помнила того, что с такой тщательностью придумала накануне, когда узнала о желании Аттилы сделать меня своей женой.
Перед моим внутренним взором мелькала вся моя жизнь. Я закрыла глаза и не стала гнать воспоминания. В наступившей темноте возникали лица Сигурда, Гуторма, Хёгни, Сагарии, Брунгильды. Все они были мертвы, потому что я всех их подвела. Потом я увидела мать, сестру Сигурда Сунхильду и другую Сунхильду, свою дочь, и тихо попрощалась с каждой из них. В этот миг я ощутила, как горят мои веки, но сказала себе: «Это всего лишь солнце жжет глаза». Однако я сидела лицом на восток, и солнце садилось позади меня. Жжение превратилось в свет, а свет — в два огненных шара, и мне подумалось, что я вижу глаза Водена.
Надеясь, что он наконец нашел меня в этих безбожных землях, я стала торопливо молиться: «О Воден, отец всего живого, зачем же ты оставил меня, когда я попала сюда! Сколько страшных ошибок совершила я без твоего руководства! Но теперь ты здесь, и я молю: выслушай меня. Направь мои действия сейчас, Воден! Дай мне твоей мудрости, твоей хитрости! Если я рождена ради того, что должна совершить теперь, — не оставь меня, будь со мной. Направь мои руки, не позволь мне допустить ошибки».
Огненные шары взорвались ярким пламенем, и мне пришло в голову, что это не Воден, а сам Тор пришел выслушать мои последние слова. «Тор, сколько же раз я благодарила тебя за то, что ты избрал отца в чертоги Валгаллы! Смилостивься же теперь и поведи меня, чтобы я могла исполнить предначертанное и гауты снова стали братьями, свободными людьми, хозяевами самим себе. Молю тебя. Если не ради меня, то ради отца, которого ты возлюбил. Ведь ты даровал ему смерть своими молниями. О Воден, о Тор, услышьте меня! Молю вас, ибо я окружена врагами и должна молиться, не открывая рта!»
Я открыла глаза и увидела Эдеко. Я пришла в ужас — он разговаривал с другими всадниками возле входа в дом Аттилы, не отрывая от меня взгляда, полного страсти и сожаления. Всякий, кто смотрел на Эдеко сейчас, мог догадаться, что нас с ним что-то связывает. Я взглянула на него с негодованием и снова закрыла глаза. Но Воден и Тор покинули меня, я видела лишь оранжевое свечение в темноте, напоминавшее мне о глазах Сагарии.
У меня появилось ощущение, будто дорогая моя подруга снова была рядом со мной. Я почувствовала это так сильно, что я стала молиться ей: «Сагария, моя прекрасная миролюбивая подруга! Была бы ты жива, я бы, возможно, не сидела тут и не замышляла бы убийство Аттилы. Наверняка, тебе удалось бы убедить меня отказаться от моей цели, и мы сбежали бы отсюда вместе. Мы забрались бы в повозки гаутов, а те прикрыли бы нас вещами. И проехав мимо охранников на воротах, мы отправились бы за моей дочерью и дорогой подругой, на попечение которой я ее оставила. Как же ты могла умереть, Сагария? Ты так много знала, но не заметила, как отчаянно я в тебе нуждаюсь, как жажду познать твою мудрость. Зачем же ты пришла ко мне сейчас, когда сердце мое готово сделать то, что мне предстоит? Ты сейчас смотришь на меня из своего Рая? Где твой Иисус? Рядом с тобой? Вот я слышу твой голос, говорящий: „Не отнимай жизни у твоего врага!“ Или мне это только кажется? Я слишком много страдала, и разум мой играет со мной в странные игры.
Я больше не знаю себя, Сагария. Много ночей я думала над твоими словами и надеялась, что, вспоминая их, найду в себе силы простить Эдеко. Но простить его мне не легче, чем Аттилу или саму себя. И мне приятно думать, что скоро я умру, поскольку сердце мое уже холодно, как лед. Хотя иногда мне кажется, что я вижу глаза моей ненаглядной дочери, а в них — глаза Сигурда. Если бы я только дожила до того, чтобы поглядеть в них снова! Услышьте меня, Воден, Тор, Бальдр, Локи, Фригг! Молись со мной, Сагария! Я так тебя любила! Скажи, что все еще любишь меня! Позволь мне остаться в живых, чтобы смотреть в лицо моей дочери. Воден, Тор, Бальдр, Сагария, направьте мою руку, дайте мне прожить еще столько, чтобы я могла рассказать об этом дочери! А еще лучше — исполните это дело сами, не завтра, когда он отправится в поход, а сегодня, пока я сижу здесь, с вами! Пусть сердце его остановится до того, как он воссядет на свое ложе. Путь дыхание его изойдет до того, как он войдет в свою спальню. Дайте мне знак о том, что вы слышали меня. Не заставляйте меня свершать то, что сделает подругу моим врагом, а меня саму — мертвым телом. Я не хочу умирать!»
Вдруг меня вырвало из состояния молитвы странное ощущение на предплечье. Открыв глаза, я увидела, как надо мной навис Эдеко. Он все еще был на коне и слегка касался меня своим хлыстом. Внезапно я поймала себя на том, что мне отчаянно хочется броситься в его объятия, поплакать на его широкой груди. Должно быть, он заметил страх в моих глазах, потому что взглядом указал в сторону дома Аттилы. Потом сказал обычным голосом:
— Пора, Ильдико!
Служанки уже вошли, и мне было странно осознавать, что я не должна к ним присоединяться. Аттила, сердце которого не остановилось, а дыхание не прервалось, восседал на своем ложе. В наивной детской надежде на то, что боги и Сагария все-таки внемлют моим мольбам, я какое-то время смотрела на него, не двигаясь. Но Аттила просто бросил на меня безразличный взгляд. Поэтому я быстро наклонила голову и пала ниц. Потом поднялась и всхала рядом со входом в спальню, там, где я не раз видела жен Аттилы. Я стала ждать, когда мне принесут столик. Вскоре ко мне присоединились Херека и еще две жены Аттилы. Слуги поставили наш стол, и мы сели вокруг него.
Теперь я была совершенно спокойна. Просьбы к богам мне уже казались глупостью, последним легкомысленным поступком в жизни. Боги были слишком далеки от меня, чтобы услышать. В конце своей жизни я так никому и не открыла душу…
Зал быстро заполнялся. Собрались все военачальники, кроме Эдеко. И все сыновья Аттилы, кроме Эрнака. Я улыбнулась. Логика, уступившая недавно моей слабости, теперь вернулась на место. Я вспомнила, что украсила свой план очень коварной задумкой, поэтому даже самовлюбленный Аттила в последние мгновения жизни должен потерять самообладание.
Аттила принял деревянную чашу из рук Эары и провозгласил тост за победу и новую невесту. Я смиренно опустила голову, но не смогла сдержать улыбки. Я улыбалась и когда до меня дошла чаша. Затем отпила и понесла ее обратно Аттиле, но уже не неловко, как в первый день своего служения, а с уверенностью и видимым удовольствием. И вложив чашу в руку Аттиле, подняла лицо, чтобы показать ему свое спокойствие и предоставить ему самому гадать, что оно может означать. Увидев это, он прищурился и посмотрел на меня с отвращением, но ничего не сказал.
Вернувшись на место, я снова взглянула на него и поняла, что он все еще не отводил от меня взгляда, только теперь смотрел уже заинтересованно. За все время, пока я ему служила, он никогда не глядел на меня так, и я решила использовать это.
— Как ты дерзка, — прошептала Херека. Я не обратила на нее внимания и подняла голову так, чтобы Аттила видел мою улыбку над головами сидевших между нами людей. Эара подала Аттиле поднос с едой, и за столами завязалась беседа. Жены Аттилы шептались между собой, в основном о других женах, которых не было здесь. Потом привели Зерко, и вскоре зал наполнился смехом. К моему столу подошла Эара с кувшином, и, увидев, что мой бокал остался нетронутым, весело воскликнула:
— Пей же! Невеста всегда должна пить много вина перед свадебной ночью! Столько же, сколько и жених!
Но когда я поймала взгляд Эары, улыбка исчезла с ее лица, и она кивнула уже серьезно. Тогда я подняла бокал и выпила до дна, чтобы поднести его к кувшину. И позже, когда Эара снова поднесла вино, я уже не мешкала со своим бокалом.
За ужином я несколько раз смотрела на Аттилу и замечала, что он не сводит с меня глаз. Мне даже показалось, что в неподвижной черной пустоте угадывается желание. И каждый раз я отвечала ему улыбкой, а однажды даже поприветствовала, подняв бокал. В тот же момент он поднял свою чашу к губам, и мы выпили одновременно. «Как же он уродлив, — подумала я. — Даже улыбка его чудовищна».
— Вы видели, как она дерзка? — донесся до меня шепот Хереки. Потом она решила обратиться ко мне. — Сейчас Аттила пьян, но после он заставит тебя заплатить за твою дерзость.
Я продолжала смотреть на Аттилу и не ответила ей.
Наконец, Аттила поднял руку и сказал своим гостям:
— Завтра будьте готовы.
Звук разговоров и смеха тут же сменился скрипом табуретов, отодвигаемых по деревянному настилу.
Я повернулась к одной из жен Аттилы и прошептала:
— А когда начнется свадебная церемония?
— Только что закончилась, — ответила она тоже шепотом, встала и заторопилась вслед остальным.
Я ожидала, что теперь меня охватит страх перед грядущим, но сердце мое оставалось спокойным, я ощущала лишь уверенность и легкий хмель. Неистовая молитва непостижимым образом освободила мою душу от той ее части, которая так отчаянно цеплялась за жизнь. «Значит, вот так я и уйду, — подумалось мне, — встретив свой смертный час с улыбкой. Что ж, это хорошо».
Я подняла голову и увидела, что Аттила тянет шею, чтобы разглядеть меня за слугами, принявшимися убирать стоявшие между нами столы. Деревянную чашу он все еще держал в руках. Я была уверена в том, что он возьмет ее в спальню. Стол уже унесли, и вместе с ним мой кубок. Большинство слуг направились к выходу, остались лишь Эара и вторая старуха, они сбрасывали объедки с тарелок в бочонок. Вскоре после этого они тоже должны были уйти.
Теперь меня и Аттилу разделяло пустое пространство. Продолжая смотреть на меня, он поднял чашу к губам и выпил ее до дна. Я медленно встала и со словами: «Муж мой, позволь приготовить нам еще вина» — прошла мимо него, взяла его чашу и приблизилась к длинному столу. Я чувствовала, что он следит за мной. Начисто вытертые бокалы стояли в ряд, перед кувшинами с вином. Я протянула руку к бокалу, но передумала и взяла деревянную чашу, такую же, как у Аттилы. «Сегодня мы будем на равных, — подумала я. — И в простоте, и в коварстве». Поставила чаши рядом и наполнила их. Я уже собиралась достать камень с ядом, как почувствовала на шее дыхание Аттилы. «Ничего, — сказала я себе, — я пойму, когда для этого настанет время». Я повернулась к Аттиле с двумя чашами и очаровательной, как мне хотелось думать, улыбкой. Он улыбнулся мне в ответ и направился к двери.
Аттиле пришлось повозиться, потому что он, разумеется, не расставался с мечом войны, и пока не зажал меч между коленями, ему не удалось закрыть дверь. Аттила стоял ко мне спиной, и я держала одну чашу вместо двух. У меня была возможность раскрыть над ней смертоносный камень, но я знала, что еще не время.
Закончив с дверью, Аттила подошел к завесе, отделявшей спальню, и отодвинул ее, позволяя мне войти. Я увидела его постель, толстый матрас на каркасе из золота, и стол, на котором стояли несколько ламп и миска с финиками. Аттила прошел мимо меня и положил меч на стол. Я поставила чаши с вином перед вождем гуннов. Когда я выпрямилась, он схватил меня и стал грубо целовать. Несмотря на решение изображать страсть, я не сдержалась и оттолкнула его. Аттила отступил и посмотрел на меня с усмешкой.
Чтобы сгладить впечатление от своего бездумного поступка, я прошептала:
— У нас вся ночь впереди!
Но он лишь продолжал глядеть на меня, оскалившись, и его маленькие черные глазки метались от моих глаз к губам.
Внезапно мне стало страшно. Я коснулась своих губ и увидела на пальцах кровь. Пока я пребывала в растерянности, раздумывая, что делать дальше, он схватил мою руку и сунул ее себе в рот, слизав с пальцев кровь. Все это время Аттила наблюдал за мной, и я поняла, что он бросал мне вызов, провоцировал снова проявить отвращение к нему.
Я заставила себя улыбнуться и изобразить удовольствие и возбуждение, а заметив, что он разочарован, приложила пальцы к губам и снова испачкала их в крови. Потом я повернулась к мечу и размазала кровь по его лезвию. Оказалось, что мне приятно прикасаться к этому зловещему клинку и вспоминать о безрассудстве, наполнявшем меня в то время, когда он принадлежал мне. Я снова обернулась к Аттиле. Его маленькие глазки блестели. Мой дерзкий поступок зацепил его воображение.
— Когда боги привели меня к мечу войны, — прошептала я, — они сказали мне, что нужно делать. Ты одержишь победу, Аттила. Скоро ты станешь править всем миром.
На его лице расцвела чудовищная улыбка. Он положил руки мне на плечи и стал толкать к кровати. Но я мягко убрала его руки и сказала:
— Всему свое время, муж мой. Сначала надо испить свадебную чашу. Я же принадлежу племени гаутов, а в наших землях жениху и невесте принято испить вместе вина и лишь потом стать супругами. Ложись же и позволь мне послужить тебе, как я уже научилась делать. Позволь подать тебе вино и познакомить с обычаями гаутов, которые наверняка тебе еще незнакомы. Обещаю, ты не будешь разочарован.
— И ты смеешь говорить Аттиле, что ему делать? — прикрикнул он, но тон выдавал игривое настроение, и я видела, что эта игра ему нравится. Какое-то время он стоял на месте, склонив голову набок, будто вопрошая себя о чем-то, потом прошел мимо меня и взял меч. Посмеиваясь, он направился к кровати. Я тут же повернулась к столу и перекинула камень со спины на грудь. Как только я собралась его открыть, Аттила крикнул:
— Жена, подай мне финики!
Он лежал на спине. Меча я не видела и решила, что он положил его рядом с кроватью. Надеясь, что гунн не заметит выпуклость камня у меня на груди, я поднесла миску с финиками и поставила ему на грудь. Он схватил меня за руку. Я улыбалась Аттиле до тех пор, пока он меня не отпустил. Тогда я вернулась к столу и стала гасить лампы одну за другой.
— Нет! — сказал он.
Я помедлила, потом погасила еще одну. Осталась зажженной лишь одна лампа.
— Нам хватит одной, муж мой, — произнесла я и глянула на него снова. Он ел финики и смотрел на меня с довольным видом. Я отстегнула броши и сбросила верхнюю тунику на пол. Сняв цепочку с шеи, я переступила через тунику и подошла к чашам. И быстро, как сотни, тысячи раз делала в своем воображении, высыпала содержимое камня в одну из них. Поворачиваясь, я заметила, что второпях рассыпала часть белого порошка, но было уже поздно что-либо делать. Я подала Аттиле его чашу. Он выпил ее, не отрывая своего взгляда от моих глаз. Я приняла у него чашу и поставила ее на пол, рядом со своей. Все было кончено. Я не могла в это поверить. Теперь мне оставалось лишь ждать его смерти. И — как я задумала раньше — позаботиться о том, чтобы его смерть стала мучительной, такой же, какой была моя жизнь в его городе.
Я, смеясь, забралась в постель.
Он тоже захохотал, от души, и я поняла, что такой его смех слышала только раз или два. Его смех был хриплым и грубым, и из-за него мне еще больше захотелось смеяться.
Аттила бросил в рот финик и разгрыз его, отделив мякоть от косточки. Делал он это с открытым ртом и оскаленными зубами. Потом повернул голову и сплюнул косточку на пол.
Я снова засмеялась. Что еще мне оставалось делать?
Аттила же, решив, что я нашла его неряшливость забавной, бросил в рот еще один финик, и все повторилось.
Но мне уже пришла в голову мысль о том, что яд мог начать свое действие в тот самый момент, когда Аттила смеялся и, хуже того, думал, будто я наслаждаюсь его отвратительными манерами.
— А где сегодня был Эрнак? — неожиданно спросила я.
Все еще обсасывая косточку, он рыкнул:
— Я жду, когда ты начнешь знакомить меня с обычаями гаутов. Если ты разочаруешь меня, я тебя убью. А о сыновьях поговорим позже.
— А я знаю, где он был, — прошептала я. Глаза Аттилы расширились. Он даже стал медленнее жевать. Я наклонилась над ним. Мне хотелось потянуть со своей игрой как можно дольше, но теперь я боялась, что у меня осталось слишком мало времени. — Эдеко сказал, что возьмет его с собой на проверку лагеря гуннов, не так ли?
Теперь он совсем перестал жевать и замер с открытым ртом. Косточка от финика все еще была зажата между зубами. Я сняла с груди Аттилы миску с финиками и принялась его массировать.
— Эдеко мне все рассказывает, — продолжала я. — И всегда выполняет мои приказы.
Рука Аттилы метнулась к моей шее, но для меня это было уже неважно. Я готовилась умереть и предпочла бы принять смерть от Аттилы, а не от рук его стражников.
— Сегодня, например, я приказала ему отвезти Эрнака на равнину и вырезать его сердце, — я содрогнулась, услышав собственные слова.
Аттила вскочил. Его руки сильнее сжались вокруг моей шеи, и он завершил бы свое дело, но вдруг подавился. Я же воспользовалась тем, что он ослабил хватку, для того, чтобы перевести дыхание и снова заговорить.
— Я — бургундка, Аттила! — крикнула я. — Гуннар и Хёгни, головы которых Эдеко тебе принес, были моими братьями.
Я замолчала и посмотрела на него. Похоже, он больше не понимал моих слов. Он уже отпустил меня и теперь держался за собственную шею. Он давился воздухом, задыхался и кашлял. Я хотела соскользнуть с кровати, чтобы понаблюдать за ним издалека, но он успел схватить меня за волосы. Прижав мою голову к своей груди, он просипел:
— Ты лжешь!
— Ты отравлен, Аттила. А Эрнак мертв. Твоей империи пришел конец. Забери меня с собой, если у тебя хватит на это сил, или оставь на растерзание стражникам. Мне безразлично, что ты сделаешь. Я выполнила то, ради чего сюда пришла.
Он снова закашлялся и потянулся к моей шее, но его рука все время соскальзывала. Потом он упал на кровать, задыхаясь и кашляя. Я спрыгнула с кровати. Его глаза так сильно вылезли из глазниц, что казалось, сейчас они лопнут. Делая последний вдох, он все-таки попытался бросился на меня. Послышался удар, и его тело упало на пол. Больше ни движения, ни звука.
Я встала рядом с ним на колени и долго вслушивалась в тишину. Потом мне почудилось, что я слышу звон. Я была очень слаба, и мне не сразу удалось встать на ноги. Медленно одевшись, я увидела в углу комнаты корзину. Я даже не дала себе труда проверить ее содержимое, а просто бросила в нее камень Сагарии. Потом стряхнула со стола на пол рассыпавшийся порошок.
Я ощутила необходимость двигаться, делать что угодно, лишь бы не стоять на месте. Аттила был мертв, и мне оставалось лишь подумать о том, какая судьба ждет меня утром, когда здесь появятся стражники. Мужество покинуло меня, и я недоумевала, как мне вообще удалось сделать то, что я совершила. «Я должна быть счастлива, — подумала я. — Пришло время радоваться». Но я чувствовала лишь потребность двигаться да желание приглушить звон в ушах.
Я приблизилась к трупу и перевернула его. Глаза Аттилы были выпучены, будто он все еще силился сделать свой последний вдох. Кожа стала бледной, с уголка рта стекала струйка крови. Я вытерла ее краем своей туники и, вспомнив о крови на мече войны, стерла и ее тоже. Сначала я вернула меч на стол, но потом передумала и положила его обратно, рядом с постелью. Попыталась водрузить Аттилу на постель, но он оказался слишком тяжел. В изножье стояла нарядно украшенная скамья. Я развернула ее и поставила между постелью и трупом. Устроив на скамье ноги Аттилы, я приподняла его за плечи, и, подтолкнув скамью ногой, уложила тело цели ком. Потом постепенно я столкнула труп на постель. Я переворачивала его до тех пор, пока Аттила не оказался посередине, на спине, как он и улегся в самом начале. Я закрыла ему глаза и еще раз вытерла его рот. Потом сняла с него башмаки и поставила их перед двумя чашами. Задула последнюю лампу и замерла посреди комнаты, пытаясь вспомнить, что еще я могла упустить. Ничего не приходило на ум. Тогда я растянулась на полу и позволила своим мыслям нести меня, куда им было угодно.

* * *

Я проснулась от стука и голосов, звавших Аттилу. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, где я нахожусь и что случилось. Я встала на колени и рассмотрела труп Аттилы.
Стук становился все громче, и я подумала, не лучше ли будет, если я подойду к двери и открою ее. Но не успела я принять решение, как раздался грохот и топот бегущих ног.
Я опустила голову Аттиле на грудь и принялась плакать.
— Отец! — крикнул кто-то. Я повернулась и увидела Эрнака, падающего в обмороке на пол. Другие бросились к нему, крича и еще не веря в случившееся. Кто-то схватил меня и рывком поставил на ноги.
— Что здесь произошло? — сурово спросил Эдеко.
— Аттила умер, — прошептала я. Но по блеску в его глазах я поняла, что Эдеко ждет, чтобы я говорила дальше. — Мы обсуждали поход, как он вдруг закричал, будто от сильной боли. — И я разрыдалась.
— Разве ты не могла его спасти? — выкрикнул кто-то из толпы.
Сквозь слезы я увидела, что это Онегиз. Он был бледен.
— Я пыталась, — ответила я. — Била его по груди, решив, что остановилось сердце, но это не помогло.
Эллак вышел вперед из толпы и схватил меня за волосы. Толкнув меня к охранникам, она закричал:
— Взять ее! Она убила Аттилу!
Охранник, рыдавший в открытую, кинулся ко мне, но Эдеко выбросил руку между нами и крикнул:
— Она не могла это сделать! На нем нет ран.
— А я говорю, это она! — снова закричал Эллак. — Всю ночь снаружи стояла охрана. Если бы это была не она, то могла бы позвать на помощь!
— Ничего нельзя было сделать! — заплакала я. — Он умер у меня на руках, и я всю ночь прижимала его к груди и рыдала!
— Лжешь! — рявкнул Эллак. — Это ты убила его! Ты задушила его! Стража!
— Подожди! — воскликнул Эдеко. — Посмотри на нее. Посмотри, как она рыдает. — Он грубо схватил меня за подбородок и поднял голову к толпе. — Я хорошо знаю эту женщину. Ей незачем было убивать. Когда она узнала, что Аттила женится на ней, она пала на колени и плакала от радости. — Эллак открыл рот, чтобы заспорить, но Эдеко обнажил свой короткий меч и поднял его над головой. — А теперь посмотрите на себя! Вы все рыдаете, как женщины! Забудьте о гаутке! Не время думать о ней. Ушел наш вождь. Ушел навсегда. Человек, рожденный управлять всем миром, умер. Не будем же провожать его по-женски.
Слезы брызнули из глаз Эдеко так неожиданно, что вполне могли быть искренними. Затем, сжав губы, он опустил меч и провел его лезвием по своей щеке, от уха к подбородку, надрезав кожу вдоль шрама, делающего его гунном. Протянув окровавленный меч над телом Аттилы, он закричал и завыл так громко, что в этом звуке потонули все возгласы и всхлипывания. И тут же все остальные последовали его примеру и, изуродовав себе лица, стали бороться за место возле трупа, чтобы воздеть над ним свои окровавленные мечи. Потом воющие, кричащие мужчины выбежали из дома с криками: «Аттила мертв! Наш вождь покинул нас!»
Эдеко схватил за руку одного из стражей прежде, чем тот выскочил с остальными, и сказал:
— Отведи супругу вождя обратно в ее хижину. Не пускай никого, пока мы не похороним Аттилу. Потом мы решим, что делать с ней.
— Я уже решил, — прорычал Эллак.
— Кто знает, может, не тебе принимать решение, — ответил Эдеко.
Они сверлили друг друга взглядом, а охранник, схвативший меня, ждал исхода спора. Потом Эллак, единственный, чье лицо еще не было окровавлено, прошипел:
— Убери ее с моих глаз.

* * *

Даже из своей хижины я слышала, как город охватило безумие, вслед за распространившейся вестью о смерти Аттилы. В воздухе неслись волны криков и плача, будто один за другим разгорались погребальные костры. Я представляла, как женщины рвали на себе волосы, царапали лица. Не потому, что любили Аттилу, а потому, что боялись быть преданными смерти, если не будут этого делать.
Было уже поздно, когда я услышала голос Эдеко, но я не заметила, как пролетело время.
— Теперь езжай домой, — сказал он охраннику. — Как только я закончу здесь, встретимся у тебя, потому что у меня будет еще одно поручение, прежде чем мы присоединимся к остальным.
Я выпрямилась, но Эдеко все не входил. Я слышала, как он отъехал, потом вдалеке раздались удары, но у меня не было сил встать и посмотреть, что происходит.
Когда Эдеко наконец вернулся и вошел-таки в хижину, я села. Его лицо так опухло и покрылось запекшейся кровью, что я не узнавала его. В руке он держал боевой топор.
— Где ты это взяла? — спросил он. Глаза его лихорадочно горели на фоне разбитого лица.
Оглушенная событиями, которые я сама же запустила в действие, я лишь молча смотрела на него.
— Где ты взяла яд? — повторил он.
— Разве ты не рад, что он мертв?
Губы Эдеко растянулись и задрожали. Он поднял лицо вверх и зарыдал. Потом, успокоившись, сказал:
— Сейчас тебе надо идти. Я все приготовил. Смотри, — и он грубо схватил меня за руку, поднял на ноги и потащил к выходу. Я увидела, как садится солнце за западной оградой. И удивлялась тому, что все еще жива и могу на это глядеть.
Эдеко вывел меня к задней части хижины, и я тут же заметила, что одна из досок ограды выбита и отодвинута в сторону.
— Выйдешь здесь, — сказал Эдеко, неподвижно глядя на пролом в стене. — Потом еще через одну дыру, ниже. Город пуст. Все ушли смотреть на погребальную церемонию, которая будет прямо перед воротами. Тебя никто не увидит. Я приготовил коня, но тебе придется мчаться очень быстро. Сначала езжай на восток, не останавливайся. Искать тебя будут в другой стороне. Сыновья Аттилы уже дерутся между собой. Когда я видел их в последний раз, они спорили о том, кому достанется меч войны. Эллак считает, что меч принадлежит ему, как самому старшему. Эрнак же требует, чтобы меч похоронили вместе с отцом, потому что сила меча была предназначена для одного Аттилы. Они соглашаются только в том, что нового вождя выберут после похорон. И то лишь потому, что ни один из сыновей Аттилы не способен быть вождем, но никто не находит в себе сил уступить место брату. Скорее всего, империя будет разделена между ними. А разделенная, она падет. Ты победила, Гудрун. Ты убила величайшего из людей.
У меня не было сил, чтобы ответить на его чувства, и я пробормотала:
— Я никогда не отыщу дорогу домой.
— Ты должна была об этом подумать, когда оставляла следы! — крикнул он. — Когда решалась…
— Какие следы? — спросила я.
Он взглянул на меня с насмешкой.
— Я только что был в спальне Аттилы. Пошел посмотреть на место, где он сделал последний вдох, и подумать, какую роль я в этом сыграл. Там было два охранника, и пока я находился в спальне, один из них нашел две чаши для вина, рядом с обувью Аттилы. «Что это?» — спросил он, заметив, что одна пуста, а вторая — полная. Потом он поднес к губам ту, что была полна, и пал замертво спустя мгновение. Я бы убил второго, но тут вошел Онегиз. Мне пришлось сказать ему: «Похоже, гаутка все-таки убила Аттилу. Вино отравлено». Онегиз велел мне и охраннику, оставшемуся в свидетелях, не говорить никому ни слова до похорон. «Не хочу осквернять его похороны таким позором! Быть убитым женщиной! Гауткой! Когда все закончится, мы прикончим ее, но никто не должен знать правды!»
Я уставилась на Эдеко в изумлении.
— Но этого не может быть! Отравленной была лишь одна чаша, и он… — но, уже произнося эти слова, я снова увидела, как Аттила жует свои финики, обсасывает косточки, смеется, плюет их на пол, а потом начинает задыхаться, когда я сказала ему то, что должно было сделать его смерть мучительной. — Ты должен пойти со мной! — воскликнула я. — Ты отпустил стража! Онегиз узнает и…
— Страж, которого я отпустил, не доживет до разговора с Онегизом. Это его топор. Все будет выглядеть так, будто ты убежала из-под караула, и, боясь гнева сыновей Аттилы, страж наложил на себя руки.
— Пощади его, идем со мной, молю тебя! Мы сможем мирно жить в землях моих братьев. У меня есть дочь. Я научу тебя жизни гаутов, и ты снова станешь одним из нас. Я помогу тебе забыть, какую роль ты играл во всем этом. Я вижу, как это мучает тебя сейчас, когда все кончено.
— Ты заставишь меня сажать зерно и пасти скот, Гудрун? Мужчинам, привыкшим к роскоши, трудно расстаться с ней. Я должен остаться здесь. Только здесь я могу подготовить сыновей к той судьбе, которую ты разглядела в своем видении.
Думая лишь о том, что Эдеко должен бежать со мной, я уже открыла рот, чтобы признаться, что мое видение ложь, но Эдеко добавил:
— Это все, что осталось мне теперь. Если бы не это, то все, что я пережил, было бы напрасно.
Я тут же закрыла рот, но Эдеко продолжал смотреть на меня, будто призывая спорить с ним. Его пальцы, сжимавшие древко топора, побелели.
— Одоакр будет процветать, — прошептала я, наконец, и Эдеко расслабился. Но когда я встала на цыпочки и поцеловала его щеку, напряжение вернулось снова, и Эдеко отвернулся от меня. Я помедлила еще немного.
Потом побежала. Добравшись до пролома в ограде, я еще раз оглянулась, чтобы бросить на Эдеко прощальный взгляд. Мне показалось, что ничего страшнее я раньше не видела: гаут, покрытый шрамами гуннов, с окровавленным лицом и пустыми глазами. Он не хотел смотреть на меня. Тогда я ринулась дальше. Я молилась всем богам, которые теперь, должно быть, меня слышали, о том, чтобы они утешили Эдеко и принесли его сыновьям заслуженную награду.

Эпилог

Гудрун скиталась целый год, но, в конце концов, нашла свой дом. И к тому времени не осталось ни одного гаута, который не знал бы, что империя гуннов, разделенная между сыновьями Аттилы, потеряла свою силу и начала разрушаться.
Гудрун отчаянно тосковала по Эдеко и часто размышляла о том, как могла бы сложиться их совместная жизнь. Но все же она была счастлива. Вместе с Сунхильдой и своей матерью Гудрун растила дочь в землях бургундов. У Хёгни и Гуннара успели родиться пятеро наследников, поэтому вера Гудрун в возрождение бургундского королевства воспряла с новой силой. В то же время ее народ приобрел навыки письма, которым Гудрун быстро научилась. Она умерла в мире, вскоре после завершения повествования о смерти Сигурда, о своем исцелении в землях франков и заключении в городе Аттилы.
К сожалению, Гудрун не дожила нескольких лет до победоносного похода Одоакра, сына Эдеко, на Западную империю. Одоакр стал первым императором из варваров. Это событие завершило падение Рима.

Примечание автора

Роман основан на песнях о Сигурде и Гудрун, известных читателю по «Старшей Эдде», и на истории германских и гуннских племен периода правления Аттилы. Легенды и история часто переплетаются друг с другом, а там, где этой связи недоставало, я взяла на себя смелость ее создать. 

Послесловие редакции

Дорогой читатель!
Как и вы, мы с удовольствием прочитали роман Джоан Швейгарт, а, перевернув последнюю страницу, как и вы, наверное, задумались о том, что же именно автор взяла из исторических источников, а что додумала сама. Чтобы облегчить вам поиск, мы приводим ниже краткий исторический комментарий к «Песне о Нибелунгах» и краткое содержание этого произведения, откуда взяты все персонажи романа.

«Песнь о Нибелунгах» — история произведения

«Песнь о Нибелунгах» дошла до нас в десяти рукописях XIII–XVI веков и многих отрывках.
В новое время она стала известна с середины XVIII века: в 1757 году Бодмер издал последнюю часть Нибелунгов вместе с так называемой Жалобой (Klage ) — небольшой лирической поэмой, написанной двустишиями и повествующей о том, как Этцель, Дитрих с Гильдебрандом, семья и люди Рюдигера и другие оплакивали павших (Chrimhildens Bache и die Klage, Zwei Heldengedichte etc.,  Цюрих). В 1782 году К.Г.Мюллер (Myller ) издал полный текст Нибелунгов, но без всякой попытки к ученой критике и разбору. С начала XIX столетия появляются характеристики и разборы поэмы; один из переводчиков, Ф. Д. Гаген, уже в 1810 году стремится дать критическое ее издание, с разночтениями.
Честь первого строго научного исследования нибелунгов принадлежит К. Лахману. Горячий приверженец теории Вольфа в гомеровском вопросе, убежденный, что народные песни сами по себе — верх художественности, что их портят и разбавляют водой поздние поэты-собиратели, Лахман задался мыслью отделить в Нибелунгах подлинные песни от позднейших добавлений. Материалом для этого послужил тщательный анализ текста Нибелунгов. Из трех древнейших (XIII века) пергаментных рукописей каждая представляет особую редакцию: одна (гогенемская, ныне мюнхенская, — А ) значительно короче всех других; другая (санкт-галленская, — В ; в ней, как и в А , поэма называется Der Nibelunge Not  — «Горе Нибелунгов»), к которой примыкает большинство рукописей позднейших и которая поэтому может считаться вульгарной, стоит в этом отношении посредине; третья (прежде тоже гогенемская, ныне в Донауэшингене, — С, Der Nibelunge Lied  — «Песнь о Нибелунгах») представляет текст наиболее пространный. Лахман заключает, что А  ближе всего к песням, а В  и С  — ее позднейшие распространения. С помощью приемов, несомненно остроумных, но иногда искусственных, из 2316 строф рукописи А  он выбрасывает 745, а остальные 1571 разделяет на 20 песен, которые, по его убеждению, явились на свет между 1190 и 1210 годами (все остальные переделки, до С  включительно, произошли в последующее десятилетие). Так как Лахман в то же время разъяснил основу поэмы и определил ее отношение к скандинавским сказаниям о Нифлунгах, то его выводы до 50-х годов считались общепринятыми.
Но в 1851 году обратили внимание на курьезное обстоятельство, скрытое Лахманом: число строф в каждой песне оказалось делимым на 7 — а он был известен как сторонник гептад, в своих работах по истории греческой поэзии. В 1854 году против теории Лахмана выступили независимо друг от друга два германиста: Гольцман (Untersuchungen ueber das Nibelungenlied)  и Царнке (Zur Nibelungenfrage).  Они отвергли возможность механически соединенных народных песен и пришли к заключению, что С  ближе всех к оригиналу, а В  и A  — его сокращения. Разгоралась полемика (имевшая, кроме специального, весьма важное общее значение: речь шла об участии личности в создании памятников народной поэзии), так как на защиту теории Лахмана выступил его ученик Мюлленгоф (Zur Geschichte das Nibelunge па ôt,  1855).
В 1865 году появилось исследование Барча (Untersuchungen ueber das Nibelungenlied),  который, приняв остроумную догадку Пфейфера, что автором «Песни» был австрийский рыцарь Кюренбергер, писавший размером «Песни», отнес создание поэмы к 1150 году, а первую ее переделку — приблизительно к 1170. Из нее вышли независимо В  и С; А  же есть только плохое сокращение популярного текста В,  который и должно класть в основу издания.
Новейшие исследователи сходятся во мнении о том, что первоначальную редакции поэмы в настоящее время восстановить невозможно, а следует стремиться к ее историческому объяснению и выделению разнообразных элементов, из которых сложил эту поэму единый автор; в настоящем своем виде поэма предназначалась не для пения, а для чтения в придворных кругах Австрии.
Сюжет поэмы построен на основе «Сказания о Нибелунгах», которое сложилось в эпоху переселения народов в землю прирейнских франков. Он состоит из двух несходных элементов. Первый — древнегерманская героическая сага (по мнению большинства, миф) о Зигфриде — убийце дракона, освободителе вещей девы Брунгильды, который попадает во власть злых братьев и теряет сокровище, невесту и саму жизнь. Вторая составляющая — историческая сага о гибели бургундского королевского дома в 437 году, в битве с гуннами Аттилы (Этцеля). В 453 году между немецкими племенами распространяется слух о смерти страшного завоевателя в ночь его брака с Гильдико, которую народный голос считает виновницей смерти мужа. Начинают искать мотив для этого деяния — и находят его в событии 437 года. В результате появляется сага о том, как Аттила, муж бургундской принцессы Гильдико, убивает ее братьев, королей Гундахари, Годомара и Гизлахари, и гибнет от руки их мстительной сестры, которая прежде была женой трагически погибшего Зигфрида. Как в убийстве Зигфрида, так и в гибели братьев Гильдико роковую роль играет сокровище, добытое ранее Зигфридом и потом возбудившее жадность Аттилы.
В этом слитном виде сказание рано распространяется по всем землям немецкого языка и уже в конце VI века (по мнению иных — в VIII) через саксов проникает в Скандинавию. Здесь оно подвергается переделке, воспринимает в себя кое-что из туземных сказаний о Гельге, убийце Гундинга, и становится предметом песен Эдды. После этого с ним сливается готская сага об Эрманрихе, принесенная сюда саксами не позднее VIII столетия.
Еще большим видоизменениям от времени и новых понятий подвергается сказание на материке (в скандинавской редакции менее единства и заметнее спайка), особенно в верхненемецкой редакции. С Зигфрида снимается всякая ответственность за вольно или невольно (вследствие питья забывшего) покинутую им Брунгильду; радикально изменяется обстановка его ранней юности (королевский двор вместо одиночества в диком лесу); Аттила отодвигается на задний план и освобождается от упрека в жадности; мстительницей является его жена, и мстит она не за братьев, а братьям за первого мужа; вставляются новые эпизоды и лица (например, Рюдигер, уже в Австрии), а вместе с тем устанавливается и новая локализация.
До середины XII века сказание и песни, на нем основанные, существовали только устно; на границе XII и XIII веков возникает национальная поэма, проникнутая единством идеи (нем. верность — жены к мужу, вассала к господину, господина к вассалу) и единством миросозерцания — немецкая Илиада. В ней — золотая середина между тривиальной грубостью поэзии шпильманов и изысканной утонченностью рыцарского эпоса эпохи Гогенштауфенов; в ней — истинная поэзия отрочества народа, сдержанная и страстная, простая и глубокая, верная жизни, но возвышающая ее, живые и в то же время высокие даже в проявлении ужасных страстей своих характеры; в ней — лучшее, что осталось немцам от их средних веков. Вот почему «Песнь о Нибелунгах» распространилась так широко; в Баварии и Австрии поэма имела огромное влияние; со второй половины XIII века оно охватывает и Швабию.

Песнь о Нибелунгах

«Песнь о Нибелунгах» (нем. Das Nibelungenlied) —  средневековая германская эпическая поэма, написанная неизвестным автором в конце XII — начале XIII века, которая принадлежит к числу наиболее известных эпических произведений мирового культурного наследия.
Имя этой знаменитой немецкой поэме дали Нибелунги (Nibelunge,  сканд. Niflungar,  т. е. дети тумана) —  мифический род карликов, владетелей сокровища.
Содержание ее сводится к 39 отделам, которые называются авентюрами. 

Содержание 

Написание имен персонажей и топонимов приведено в соответствие с переводом Ю. Б. Корнеева, изданного в 1972 году в серии «Литературные памятники». 

1-я авентюра 

В Бургундии, в Вормсе на Рейне под защитой своих братьев-королей: Гунтера, Гернота и Гизельхера живет юная, прекрасная Кримхильда. Однажды ей снится, что на ее прирученного сокола вдруг спускаются два орла и разрывают его на части.
Сильно опечаленная, Кримхильда рассказывает сон своей матери. «Сокол, — разъясняет та, — означает благородного супруга. Не дай Бог, чтобы ты рано лишилась его!» Но Кримхильда не хочет и слышать о замужестве: «Я схороню свою молодость и красоту, чтоб не пришлось платить страданием за любовь».

2-я авентюра 

В это время в Нидерландах, в Ксантене, живет королевич Зигфрид, сын Зигмунда и Зиглинды, еще юношей прославившийся многими подвигами. Зигмунд хотел передать ему свою корону, но сын отказался, обещая охранять своим мечом родную землю.

3-я авентюра 

До Зигфрида доходят слухи о красоте Кримхильды, и он решается отправиться в Вормс просить ее руки. Родители неохотно соглашаются отпустить его, так как им известны могущество и надменность бургундов. Несмотря на это, Зигфрид уезжает с небольшой свитой. На седьмое утро он прибывает в Вормс и подъезжает к королевскому дворцу, но никто не узнает прекрасного витязя.
Короли посылают за своим сильнейшим вассалом Хагеном, который обладает обширными познаниями о соседних землях. Хаген тоже никогда не видал Зигфрида, но догадывается, что это знаменитый победитель нибелунгов, отнявший у карлика Альбериха плащ-невидимку; он же убил страшного дракона и выкупался в его крови, отчего кожа его стала неуязвима, как рог. «Я советую принять его как можно лучше, чтобы не навлечь его неудовольствия», — советует Хаген.
Зигфрида встречают с большим почетом несмотря на его заносчивость, и вскоре он сдруживается со своими хозяевами. Ради знаменитого гостя устраиваются веселые пиры и турниры. Так проходит целый год, в течение которого Кримхильда часто любуется из окна Зигфридом. Однако витязю, несмотря на все его желание, не представляется случая увидеть ее.

4-я авентюра 

Король саксов Людегер, вместе с датским королем Людегастом, объявляют войну бургундам. Зигфрид вызывается заменить Гунтера и с тысячей отборных бургундских витязей и со своими спутниками отправляется в поход. После нескольких блистательных побед он захватывает в плен обоих королей.
Когда гонец с этим известием прибывает в Вормс, Кримхильда тайком призывает его к себе, чтобы расспросить о подвигах Зигфрида. Гунтер приглашает победителей на пир; Зигфрид собирается уехать, но остается ради Кримхильды.

5-я авентюра 

В Троицын день начинается праздник, на который стекаются витязи из ближних и дальних стран. К гостям должны явиться и Кримхильда с матерью.
Гунтер подводит Зигфрида к сестре; тот рыцарски кланяется ей; они украдкой обмениваются взглядами, и их мгновенно охватывает любовь. После обедни Кримхильда благодарит его за помощь братьям. «Из любви к вам я служил им», — отвечает Зигфрид. Двенадцать дней продолжается веселье, и Кримхильда ежедневно выходит к гостям.
Когда все начинают разъезжаться, собирается в дорогу и Зигфрид, но Гизельхер без труда уговаривает его остаться.
В это время за морем живет королева Брюнхильда, дева чудной красоты и силы. Многие добивались ее любви, но она решила принадлежать только тому, кто одержит над ней верх в военных играх; побежденного же подвергнут смерти. На ней-то и решает жениться Гунтер.
Зигфрид сначала старается отговорить его, но потом обещает ему свою поддержку с тем, чтобы Гунтер отдал за него Кримхильду. Зигфрид и Гунтер, в сопровождении Хагена и Данкварта, отправляются на корабле в Изенштейн, замок Брюнхильды. Они отплывают на трех кораблях, собранных весьма торопливо, так как желание Гунтера овладеть Брюнхильдой весьма поспешно.

6-я авентюра 

Брюнхильда ласково встречает Зигфрида и спрашивает его о цели прибытия. «Я, — отвечает Зигфрид, — вассал короля Гунтера, который приехал свататься за тебя».
Начинаются приготовления к испытанию. Щит Брюнхильды так тяжел, что его едва вносят четверо слуг; а копье и камень смогли поднять только 12 человек. Гунтер ужасается; но Зигфрид приходит к нему на помощь, надев шапку-невидимку. Во время поединка Гунтер только изображает сражающегося воина, в действительности же Зигфрид, обладающий необыкновенной силой, ведет бой за него. Брюнхильда побеждена и должна стать женой Гунтера.

7-я авентюра 

Зигфрид уезжает в страну нибелунгов.

8-я авентюра 

Оттуда он привозит 1000 мужей как свиту для Гунтера. Гунтер с невестой отправляются домой.

9-я авентюра 

По дороге Зигфрид покидает свиту и направляется в Вормс, чтобы предупредить королеву и Кримхильду.

10-я авентюра 

По прибытии домой Гунтер исполняет обещание: Кримхильду обручают с Зигфридом и усаживают напротив короля и королевы. Увидав их рядом, Брюнхильда начинает горько плакать; а когда Гунтер спрашивает ее о причине слез, она говорит: «Я плачу о Кримхильде, которую ты отдаешь за вассала; вечно буду я скорбеть, что она так унижена».
В брачных покоях Брюнхильда еще раз устраивает поединок с Гунтером, который, на этот раз лишенный помощи, вынужден постыдно сдаться, оказывается связанным и подвешенным на гвоздь. На другой день он рассказывает об этом Зигфриду; тот опять надевает плащ-невидимку, вновь побеждает Брюнхильду и забирает у нее пояс и кольцо, которые дарит Кримхильде. Признав Гунтера своим мужем, Брюнхильда лишается своей необыкновенной силы — по средневековой литературной традиции Дева-воительница, лишаясь невинности, утрачивала и свою воинскую силу, становясь обычной женщиной.

11-я авентюра

По окончании свадебных празднеств Зигфрид с женой отправляются на родину, где отец уступает ему корону.
Проходят 10 счастливых лет. Кримхильда рождает Зигфриду сына, который в честь дяди получает имя Гунтера, а сына Гунтера называют Зигфридом. Зигфрид богаче всех королей, так как ему принадлежит несметный клад нибелунгов.

12-я авентюра

Брюнхильда считает себя оскорбленной тем, что Зигфрид не является ко двору бургундскому, подобно прочим вассалам.
Гунтер сначала старается успокоить ее словами, но затем отправляет послов к Зигфриду, чтобы пригласить его на праздник. Зигфрид принимает приглашение и щедро одаряет послов. Когда по возвращении они показывают свои подарки, Хаген выражает желание, чтобы клад нибелунгов когда-нибудь перешел в землю бургундов.

13-я авентюра 

Зигфрид приезжает в Вормс в сопровождении жены, старика-отца и многочисленной свиты. Их принимают с большим почетом.

14-я авентюра 

Десять дней продолжаются пиры и рыцарские игры; на одиннадцатый обе королевы усаживаются рядом, и Кримхильда начинает восхвалять Зигфрида. «И все же он всего-навсего вассал Гунтера, — отвечала Брюнхильда, — он сам сказал это, когда твой брат сватался за меня». Кримхильда просит ее оставить такие оскорбительные речи, ведь братья не выдали бы ее за вассала.
Ссора разгорается, и Кримхильда в негодовании восклицает, что докажет ей в тот же день, что она не жена вассала, а такая же королева, и войдет в церковь первой.
Брюнхильда ожидает соперницу у собора, и когда та приближается, она громко велит ей остановиться, так как служанка не должна входить прежде госпожи. «Ты бы лучше молчала, — говорит ей Кримхильда. — Зигфрид покорил тебя для Гунтера, он же лишил тебя девственности», — и проходит вперед.
По окончании обедни Брунгильда требует от Кримхильды доказательств; та предъявляет ей кольцо и пояс. Происходит объяснение между Зигфридом и Гунтером: первый клянется, что не говорил жене ничего подобного, и обещает проучить ее, но и Гунтер должен запретить Брюнхильде вести себя так заносчиво.
Видя слезы своей королевы, злобный Хаген обещает отомстить за нее Зигфриду. Ему удается привлечь на свою сторону многих бургундов и самого Гунтера; только Гизельхер находит эту женскую ссору слишком ничтожной, чтобы такой герой, как Зигфрид, из-за нее лишился жизни. По совету Хагена распускают ложный слух о войне с датчанами, будто бы угрожающей Гунтеру.

15-я авентюра 

Зигфрид тотчас вызывается помочь бургундам. Хаген идет к Кримхильде проститься; та просит его оберегать Зигфрида в сражении. Она признается, что во время купания в крови дракона Зигфриду между плеч упал древесный лист, и на это место защитная сила не распространилась. По предложению Хагена она нашивает на эту область шелковый крестик. По выступлении в поход датские лже-послы объявляют, будто король их просит мира, и Гунтер, в притворной радости, устраивает большую охоту.

16-я авентюра 

Кримхильду мучает зловещее предчувствие, последствие вещих снов, но Зигфрид ласково успокаивает ее и уезжает. После охоты, на которой Зигфрид превосходит всех отвагой и силой, охотников мучит жажда. Коварный Хаген предлагает бежать взапуски к источнику. Зигфрид прибегает первым, но не припадает к ручью прежде Гунтера. Когда тот утоляет жажду, наклоняется к воде и Зигфрид; и тогда Хаген копьем наносит ему смертельную рану в место, обозначенное крестиком. Зигфрид вскакивает на ноги и, не найдя другого орудия, наносит удар Хагену щитом с такой силой, что тот падает на землю. Падает и Зигфрид; горько упрекая бургундов в измене. Все опечалены, и только Хаген гордится своим делом, которое возвратило первенство бургундам. Вспоминая о жене своей, Зигфрид поручает ее братской любви Гунтера и вскоре умирает. Некоторые предлагают свалить убийство на разбойников; но Хаген отвергает это намерение и берется доставить труп к порогу Кримхильды.

17-я и 18-я авентюры 

Непомерно горе несчастной вдовы, и велика печаль нибелунгов; но Кримхильда уговаривает их уехать, не пытаясь отомстить за героя. Старый Зигмунд зовет ее с собой, но она отказывается и остается в Вормсе.

19-я авентюра 

Кримхильда живет уединенно недалеко от места, где похоронен Зигфрид, и молится за упокой его души; граф Эккеварт верно служит ей. Чтобы овладеть богатством нибелунгов, Хаген советует Гунтеру помириться с сестрой; с помощью Гернота и Гизельхера дело устраивается, и она соглашается перевезти огромный клад нибелунгов, который принадлежит ей как Morgengabe —  послесвадебный подарок мужа — в Вормс. Кримхильда щедро раздает свои сокровища бедным и богатым, что привлекает к ней сердца многих рыцарей; Хаген же начинает бояться, что это послужит для него причиной гибели. Поэтому он опускает сокровища на дно Рейна, и короли клянутся до конца дней своих держать в тайне место, где хранится клад. Для Кримхильды это новое оскорбление.

20-я авентюра 

Тринадцать лет оплакивает Кримхильда мужа.
В это время умирает супруга короля гуннов Этцеля, и друзья указывают ему на вдову Зигфрида как на достойную невесту. Рюдигера, маркграфа бехларенского, отправляют на Рейн, чтобы просить ее руки. Братья с радостью принимают предложение; только один Хаген не считает брак выгодным для бургундов, но на него не обращают внимания.
Кримхильда сначала не хочет и слышать о новом муже-язычнике. Тогда Рюдигер тайно обещает мстить за нее всем ее врагам, она проникается мыслью отплатить Хагену за его обиды, соглашается стать женой Этцеля и отправляется в далекий путь.

21-я и 22-я авентюры 

Этцель встречает Кримгидьду в пути, и они вместе отправляются в Вену, где празднуют свадьбу с неслыханным великолепием. Но Кримхильда грустна и молчалива посреди шумных пиршеств: она вспоминает о прошлом счастье.

23-я авентюра 

Идет тринадцатый год со времени свадьбы; у Кримхильды от Этцеля уже 6-летний сын (окрещенный по ее настоянию). Она обращается к мужу с просьбой пригласить в гости ее родственников, «иначе народ подумает, что я изгнанница или безродная». Этцель немедленно посылает своих музыкантов, Вербеля и Свеммеля, в Вормс, звать в гости Гунтера и его вассалов. Кримхильда поручает им настоять на том, чтобы приехал Хаген.

24-я авентюра 

Получив приглашение, бургунды начинают готовиться в путь. Хаген противится поездке, напоминая, что Кримхильда никогда не простит им своих обид; но Гизельхер говорит ему, что он может остаться, если боится за свою жизнь; после чего и Хаген деятельно хлопочет о поездке и выбирает витязей для охраны.

25-я авентюра 

Тысяча рыцарей, не считая 60 отборных бойцов, и 9000 слуг отправляются с бургундами. Напрасно уговаривает их остаться мать королей, видевшая зловещий сон.
Когда бургунды доезжают до выступившего из берегов Дуная, Хаген отправляется искать перевозчика и видит купающихся вещих женщин, которые предсказывают ему, что никто из бургундов, кроме королевского капеллана, не вернется домой. Когда Хаген перевозит свиту, он сталкивает в воду капеллана, чтобы не дать исполниться предсказанию; но тот выбирается на бургундский берег, хотя и не умеет плавать.

26-я и 27-я авентюры 

После стычки с баварцами за убитого Хагеном перевозчика бургунды прибывают к Рюдигеру, который принимает их по-княжески и велит дочери приветствовать поцелуем королей и их главных витязей. Когда девушка приближается к Хагену, он кажется ей таким страшным, что она бледнеет от ужаса. Гости остаются на несколько дней, и Гизельхер обручается с дочерью Рюдигера.

28-я авентюра 

Бургунды, вместе с Рюдигером, приближаются ко двору Этцеля; выехавший им навстречу Дитрих предостерегает их, говоря, что Кримхильда еще продолжает оплакивать Зигфрида. Когда витязи приезжают к Этцелю, гунны собираются толпой, чтобы посмотреть на могучего убийцу Зигфрида. Король ласково встречает всех без исключения, но Кримхильда искренне приветствует одного Гизельхера; ни она, ни Хаген не скрывают взаимной ненависти.

29-я авентюра 

Королева идет к Хагену, вооруженному мечом Зигфрида, упрекает его и грозит ему; он отвечает ей новым сознанием в убийстве Зигфрида за обиду Брюнхильде; но никто из людей Кримхильды не решается напасть на него. Во дворце Этцеля устраивают пир.

30-я авентюра 

Ночью люди королевы пытаются напасть на бургундов во время сна; но Хаген и могучий музыкант Фолькер сторожат двери залы, и гунны возвращаются ни с чем.

31-я авентюра 

Утром бургунды в полном вооружении отправляются к обедне; затем следуют военные игры, а для королей и их главных витязей — большой пир во дворце Этцеля, на который, по желанию Кримхильды, принесен и сын ее Ортлиб.

32-я авентюра 

В это время брат Этцеля Бледель по наущению Кримхильды нападает на сидевших в другой зале людей Гунтера, возглавляемых братом Хагена, Данквартом. Данкварт убивает Бледеля, но к гуннам на помощь подходят новые толпы, и скоро все бургунды перебиты; только окровавленный Данкварт пробивается в залу, где пируют короли.

33-я авентюра 

Узнав о происшедшем, Хаген отрубает голову Ортлибу и начинает страшное избиение гуннов; в то время как Данкварт стережет дверь снаружи.
Кримхильда в страхе просит Дитриха Бернского защитить ее. Голос Дитриха раздается по зале, как звук рога; сражение на минуту прерывается. Дитрих объявляет, что не хочет принимать участия в битве, и требует, чтобы их выпустили. С ним вместе оставляют залу Этцель, Кримхильда и Рюдигер; все остальные люди Этцеля перебиты.

34-я авентюра 

Раздраженный упреком Хагена в трусости, сам Этцель рвется в бой. Кримхильда удерживает его и обещает полный щит золота тому, кто принесет ей голову Хагена.

35-я авентюра 

Иринг Датский решается сразиться с Хагеном. Он сначала ранит его, но потом сам гибнет от руки соперника. Погибают и его друзья, желавшие отомстить за него.

36-я авентюра 

К вечеру усталые бургунды просят, чтобы их выпустили из залы. Кримхильда, уступая просьбам Гизельхера, соглашается на это, но с условием, чтобы они выдали Хагена. «Если бы нас было тысяча человек, — восклицают они, — мы и тогда не выдали бы ни одного». Кримхильда велит поджечь зал; бургунды, изнемогая от жара, удовлетворяют жажду, по совету Хагена, кровью убитых и проводят ночь в страшных муках посреди обрушившихся стен.

37-я авентюра 

Этцель обращается с мольбой о помощи к Рюдигеру; Кримхильда напоминает ему о данном ей на Рейне обещании — мстить за нее всем ее врагам.
В душе Рюдигера происходит напряженная борьба: он не может отказать королеве, но в то же время ему невыносима мысль об измене друзьям, которым он клялся в верности. Наконец, он решается, выступает против бургундов, поражает многих, бьется с Гернотом, и они убивают друг друга.

38-я авентюра 

Когда до Дитриха доходит весть о смерти Рюдигера, он посылает разузнать о схватке старого Хильдебранда в сопровождении готских витязей. Они просят выдать им труп Рюдигера, но бургунды отказывают, и разгорается кровавая битва.
Из бургундов остаются в живых только Хаген и Гунтер, к Дитриху же возвращается лишь израненный Хильдебранд. Горько оплакивает Дитрих своих соратников.

39-я, последняя авентюра 

Он спешит на место битвы и требует, чтобы Гунтер и Хаген сдались ему, за что он обещает им жизнь и свободу. Хаген отказывается; Дитрих вступает с ним в единоборство, тяжело его ранит и связывает; то же делает он и с Гунтером.
Отдав их обоих в руки Кримхильды, которая велит посадить их в тюрьму, он просит ее пощадить героев, и она соглашается.
Как только Дитрих уходит, Кримхильда направляется в тюрьму к Хагену и обещает ему жизнь в обмен на клад нибелунгов. Хаген отвечает, что он поклялся не открывать никому, где спрятан клад, пока жив хоть один из его повелителей.
Кримхильда велит отрубить голову Гунтеру и, держа ее за волосы, приносит Хагену. «Теперь, — говорит Хаген, — никто не знает, кроме меня и Бога, где сокровище, и ты, чертовка жадная, никогда не получишь его!»
Кримхильда отрубает ему голову мечом Зигфрида. Хильдебранд, видя, что она нарушила обещание, данное Дитриху, убивает ее тут же на месте.

При подготовке Послесловия редакцией использованы статьи из словаря Брокгауза и Эфрона, а также материалы свободной энциклопедии  «ВикипедиЯ».

Автор выражает благодарность

Благодарю Алексис Херли и Ким Уизерспун, без энтузиазма которых я бы долго не выдержала. Благодарю Жаклин Черч Саймондс и Робин Саймондс за поддержку, которая помогла мне не только в выборе названия и темы, но и во многом другом, и просто за то, что с ними было так приятно работать. А еще я благодарю Адама Мэйсона, Алекса Гринберга, Мин Йонг Ким и Майкла Дули за то, что любили меня.